ПАРТИЗАН #2: О ВКУСНОЙ И ЗДОРОВОЙ ЖИЗНИ

      ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

      Совершенно случайно к нам в руки вместе с прочими антикварными документами, приобретенными оптом на благотворительном аукционе, попал загадочный манускрипт, датированный приблизительно XIII веком. Рукопись содержит трактат на средневековой латыни, прилагающиеся к нему цитаты на неизвестном языке и рисунки, раскрашенные в красный, синий, коричневый, желтый и зеленый цвета. Как следует из заглавия, автором манускрипта является отец Паломар, настоятель монастыря Аль-Кальвино. Наведенные справки позволили установить, что монастырь этот находился в Пиренеях и являлся оплотом братьев-мажоритов, исповедовавших культ наслаждения и чувственных удовольствий, главными из которых почитали вкусовые.

      Редакция нашего дайджест-ревю приняла решение опубликовать перевод данного трактата в февральском номере «Партизана». С чем мы и поздравляем наших читателей. Поскольку эпиграфы и цитаты перевести с таинственного языка, на котором они были написаны, так и не удалось, редакция посчитала возможным заменить их на подходящие по смыслу фрагменты из произведений отечественных и зарубежных литераторов. Редакция «Партизана» оставляет за собой право иметь собственное мнение относительно вопросов, затронутых автором трактата.



ТРАКТАТ
О ВКУСНОЙ И ЗДОРОВОЙ ЖИЗНИ В ВОСЬМИ ГЛАВАХ
ДОСТОПОЧТИМОГО ОТЦА ПАЛОМАРА, АББАТА МОНАСТЫРЯ АЛЬ КАЛЬВИНО

(МАНУСКРИПТ XIII ВЕКА,
АДАПТИРОВАННЫЙ ПЕРЕВОД С ЛАТЫНИ
ТИМА ФИННЕГАНА, ИЗДАТЕЛЯ И КОЛЛЕКЦИОНЕРА)



      ВСТУПЛЕНИЕ

      Погруженного в мысли о бытии человеков, осенила меня своим дыханием благодать Божья, так что открылось мне, в чем вкус и смысл жизни. И вот, подобно святым отцам и блаженным братьям, я, грешный и недостойный преемник их, настоятель монастыря Аль Кальвино, приступил к написанию этого трактата (не тщеславия собственного ради, а поучения читателя для) и закончил, как мог, с помощью той же благодати.



      ГЛАВА ПЕРВАЯ,
В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ТОМ,
КТО В ЧЁМ ИЩЕТ СМЫСЛ ЖИЗНИ, И КТО С ЧЕМ ЕГО ЕСТ


Цитата:
Gaudeamus igitur,
Juvenes dum sumus!
Post jucundam juventutem,
Post molestam senectutem
Nos habebit humus (bis) <…>

Vita nostra brevis est,
Brevi finietur;
Venit mors velociter,
Rarit nos atrociter,
Nemini parcetur (bis). <…>

Vivant omnes virgines,
Faciles, formosae!
Vivant et mulieres
Tenerae, amabiles,
Bonae, laboriosae (bis). <…>
      © Gaudeamus


      Когда человеку надоедает приставать к другим с вечными вопросами о том, что, как, зачем и почему, он начинает изводить этими вопросами себя. Для большинства из людей такое самокопательство кончается весьма плачевно: слишком умные исступленно упражняются в самобичевании и самоуничижении, то есть пытаются убедить себя в суетности, абсурдности и никчемности своего существования (и надо признать, у некоторых это неплохо получается), слишком глупые и самоуверенные находят утешение в самоослеплении, настойчиво успокаивая себя тем, что держат руку на пульсе происходящего, являются хозяевами своей судьбы и вообще действуют в строгом соответствии с намеченным ими же планом: познают мир (как будто можно объять необъятное), следят в вечности (как будто ветер времени не заметет следы их пребывания на этой грешной земле), строят и сажают (будто бы больше нечем заняться, как переводить без толку стройматериалы), плодятся и размножаются (как будто это сделает жизнь бесконечной).

      И лишь немногие, мыслящие трезво, понимают, что правильная жизнь и жизнь со вкусом – совершенно разные вещи, что шерстью (даже если она с паршивой овцы) не разбрасываются и что навязанному в дар (а жизнь мы не приобретаем, а получаем) зубы не пересчитывают, а поэтому грех зарывать свою жизнь в землю (все-таки это не талант серебра и не фунт изюма) и надо не просто испить ее до последней капли и вкусить так, чтоб не осталось ни крошки, но и прожечь ее ярко и интересно, с огоньком, с чувством, с пользой для желудка, сердца и души, словом так, чтобы не было мучительно больно, скучно и грустно и было кому всплакнуть над крышкой твоего последнего пристанища.

      Однако жить со вкусом удается далеко не всем. У кого-то жизнь приготовлена без любви, словно приевшееся дежурное блюдо, у кого-то сыровата, словно непропеченный пирог, у кого-то сляпана на скорую руку, словно съеденный на ходу бутерброд, у кого-то горчит или, того хуже, дурно пахнет, словно испорченный и негодный к употреблению продукт. А все потому, что искусство жить требует известного умения и сноровки, не уступающих по богатству рецептуры и приемам приготовления кулинарному мастерству. И пусть любители громких фраз самовлюбленно уверяют других, что едят лишь для того, чтобы жить. Мы то знаем, что это не более, чем лукавство. Не будем уподобляться этим лицемерам! Взглянем правде в глаза и признаем очевидное: все мы пришли в этот мир и живем в нем людьми для того, чтобы испытывать чисто человеческие чувства: боль и удовольствие, любовь и ненависть, страдание и упоение. И если вкушение пищи приносит нам наслаждение, если сам процесс этот хоть в чем-то превосходит биологическую потребность в подпитке нашего организма, сделаем нашу жизнь пиршеством вкусов, запахов и звуков!



      ГЛАВА ВТОРАЯ,
В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ТОМ,
ЧТО АППЕТИТ ПРИХОДИТ ВО ВРЕМЯ ЕДЫ


Цитата:
      Дез Эссент давно уже потерял интерес к еде, но теперь, поразившись аппетиту этих здоровячек, сильно захотел есть. Он спросил себе "окстейл-суп" и с удовольствием отведал этот навар из бычьих хвостов, легкий, нежный, но вместе с тем и сытный. Затем он просмотрел меню рыбных блюд, заказал "haddock", нечто вроде копченой трески, но с удовлетворением прикончив ее, при виде прожорливости своих соседей снова безумно захотел есть, проглотил ростбиф с яблоками и осушил две пинты эля. Мускусный запах коровника, свойственный этому светлому напитку, приятно возбудил его.
      © Гюисманс, Жорис-Карл


      Однако наслаждение и удовольствие – разные вещи, и насладиться жизнью еще не значит удовлетвориться ею. Мое желание всегда лежит по ту сторону того, что могло бы меня удовлетворить, заставило бы успокоиться, угомониться. Мне всегда не хватает чего-то или кого-то еще. Я вечно не доволен собой и своей жизнью, мне недостаточно быть таким, каким я уже есть, и мало того, чем набиты мои карманы. Мне всегда мало того, чем я могу распоряжаться и кем могу повелевать: мне постоянно требуется то большая полнота власти, то большее число подвластных (если и не подданных, то, на худой конец, подчиненных).

      Как это ни прискорбно, но приходится признать, что человек от природы жаден, что руки у него (как у царя Мидаса) загребущие, а глаза (как у раджи из Золотой антилопы) завидущие, и сколько ему не дай, даже если положишь с верхом, все равно маловато будет. И многовековая эволюция вида Homo Sapiens не только не исправила, но даже усугубила описанное положение дел. Сегодня по-прежнему редко от кого услышишь: «Довольно! Достаточно! Хватит!», и уж тем более не каждый способен сказать «На!» вместо «Дай!»:



Цитата:
      Ходжа Насреддин подъехал к самому краю большого, покрытого зеленой плесенью водоема. В трех шагах от берега тонул человек. Он то выныривал, то опять погружался, пуская со дна большие пузыри. На берегу суетилось множество людей; они тянулись к тонущему, стараясь ухватить его за халат, но руки их не доставали на каких-нибудь пол-аршина.
      - Давай руку! Давай! Давай! – кричали они.
      Тонущий словно бы не слышал. Он не подавал им руки, продолжая равномерно погружаться и снова выныривать.
      - Странно! – сказал Ходжа Насреддин, наблюдая. – Очень странно! Какая может быть причина этому? Почему он не протягивает руки?
      Пока он думал, тонущий успел вынырнуть раза четыре, причем с каждым разом пребывал на дне все дольше и дольше. Наконец он погрузился так глубоко и не выныривал так долго, что некоторые на берегу начали уже творить заупокойные молитвы. Но вдруг он показался опять.
      - Давай руку! Давай! Давай! – закричали люди, протягивая к нему руки, но он, посмотрев белыми глазами и не протянув руки, опять пошел безмолвно и плавно ко дну.
      - Ах вы, недогадливые чудаки! – сказал Ходжа Насреддин. – Разве вы не видите по дорогому халату и по шелковой чалме, что этот человек – мулла или богатый вельможа? И неужели вы до сих пор не изучили характер мулл и вельмож и не знаете, каким способом надо вытаскивать их из воды?
      - Вытаскивай скорее, если ты знаешь! – закричали в толпе. – Спасай его, он показался. Вытаскивай!
      - Подождите, - ответил Ходжа Насреддин. – Я не закончил еще своей речи. Где, спрашиваю вас, встречали вы муллу или вельможу, который когда-нибудь что-нибудь кому-нибудь давал? Запомните, о невежды: муллы и вельможи никогда ничего не дают, они только берут. И спасать их из воды надо соответственно их характеру. Вот, смотрите!
      Ходжа Насреддин присел на корточки и стал терпеливо ждать. Наконец что-то темное стало подниматься из глубины. Тонущий показался на поверхности – в последний раз, если бы не Ходжа Насреддин.
      - На! – крикнул Ходжа Насреддин., сунув ему руку. – На!
      Тонущий судорожно вцепился в протянутую руку. И потом на берегу долго не могли разжать пальцы спасенного. Несколько минут он лежал без движения, окутанный водорослями и облепленный зловонной тиной, скрывавшей черты его лица. Потом изо рта, из носа, из ушей у него хлынула вода.
      - Кто мой спаситель? – спросил он скрипучим голосом, обводя столпившихся людей мутным взглядом. – Подойди сюда, я вознагражу тебя.
      Спасенный запустил руку в свою сумку, где еще хлюпала вода, и достал горсть мокрого серебра. Но то ли от слабости, а может и по другой причине, горсть его постепенно разжималась, и деньги с тихим звоном текли сквозь пальцы обратно в сумку. Наконец ы руке осталась одна монета – полтаньга; он со вздохом протянул монету Ходже Насреддину:
      - Вот тебе деньги. Пойди на базар и купи миску плова.
      - Здесь не хватит на миску плова, - сказал Ходжа Насреддин.
      - Ничего, ничего. А ты возьми плов без мяса.
      © Соловьев, Леонид


      А все потому, что в самой основе человеческого отношения к жизни положен принцип неудовлетворенности и недостаточности, ощущение неполноты и незавершенности. Во всех нас есть нечто страстное, страждущее, ненасытное, превосходящее насущные потребности, и только это алчное стремление к чрезмерности делает нас человеками.

      Я не могу обойтись без тех, кто обходится без меня, и не могу спокойно видеть, как кто-то живет себе припеваючи, даже не подозревая о моем существовании. Мне нужно осчастливить своим присутствием не только тех, кто жаждет моего общества, а прежде всего тех, кто прекрасно обходится и без него. Заявить о себе шумно и скандально (чтоб знали, где раки зимуют, и помнили кузькину мать), блеснуть остроумием, поразить находчивостью, пустить в глаза изрядную горсть пыли. Я должен раньше другого узнать, понять, присвоить тот мир, в котором мы все находимся, который совместно обживаем и осваиваем. Причем предмет моих желаний – не столько то, чего я лишен, а сколько то, что имеется у другого. Нет, я вовсе не желаю того, чего у другого в достатке – пусть он этим хоть подавится! Мне нужно то, что ему самому не хватает, что он хранит как зеницу ока, чего у него в обрез, только-только, с чем ему расстаться – только скрепя сердце и скрипя зубами.

      Однако тут возникает парадокс. Когда я обретаю искомое, чувство разочарования отравляет мне удовольствие от обладания, не принося ожидаемого блаженства. Человек примитивных культур говорил: «Хочу!», протягивал руку и брал. Современный человек говорит: «Я жажду!», «Я желаю!» и замирает в предвкушении наслаждения, оттягивая и отодвигая сам момент обладания. Удовлетворенные страсти, исполненные желания, доступное счастье, гарантированное довольство собой рано или поздно вызывают тупое ощущение пресыщенности, отвращения и скуки. Но пока я вожделею, пока во мне теплится непреодолимая тяга ко всему неповторимому и неожиданному, жизнь не станет для меня постылой, не покажется пресной на вкус и выхолощенной на предмет удовольствий.



Цитата:
      Допив чай, дез Эссент вернулся к себе в кабинет. На улице шел снег и в свете фонарей стелился, как трава, за голубоватыми стеклами, а иней, подобно сахару, таял в бутылочно-зеленых, с золоти-стой крапинкой, квадратах окна. В доме царили тишина, покой и мрак. Чтобы согреться, ему захотелось что-нибудь выпить. Он прошел в столовую и открыл шкаф-поставец. Там на крошечных сандаловых подставках выстроился ряд бочонков с серебряными краниками. Называл он эту ликерную батарею своим губным органом.       Особая соединительная трубка позволяла пользоваться всеми кранами одновременно. Стоило нажать некую незримую кнопку - и скрытые под кранами стаканчики дружно наполнялись. И тогда "орган" оживал. Выступали клапаны с надписью "флейта", "рог", "челеста". Можно было приступать к делу. Дез Эссент брал на язык каплю напитка и, как бы исполняя внутреннюю симфонию, добивался тождества между вкусовым и звуковым ощущением!
      Дело в том, что, по мнению дез Эссента, все напитки вторят звучанию определенного инструмента. Сухой Кюрасао, к примеру, походит на бархатистый суховатый кларнет. Кюммель отдает гнусавостью гобоя. Мятный и анисовый ликеры подобны флейте - и острые, и сладкие, и резкие, и мягкие; а вот, скажем, вишневка неистова, как труба. Джин и виски пронзают, как тромбон и корнет-а-пистон. Виноградная водка кажется оглушительной тубой, а хиосское раки и прочая огненная вода - это кимвалы и бой барабанный!
      Дез Эссент считал, что аналогию можно было бы расширить и создать для услады дегустатора струнный квартет: во-первых, скрипка - все равно что добрая старая водка, крепкая, но изысканная; во-вторых, альт и ром одинаковы по тембру и густоте звука; в-третьих, анисовая крепкая настойка - настоящая виолончель, то душераздирающая и пронзительная, то нежная и тихая; и, наконец, в-четвертых, чистая старая можжевеловка столь же полновесна и солидна, как контрабас. Если же кто-то пожелает квинтет, то для этого потребуется еще и арфа - дрожь серебристо-хрупкого стаккато перцовки.
      На этом аналогия не заканчивалась. Диапазон мелодии возлияния знал и свои оттенки. Достаточно было вспомнить, что бенедиктин - это минор в мажоре напитков, которые в винных картах-партитурах снабжены пометой "шартрез зеленый". Познав все это, дез Эссент, благодаря долгим упражнениям, сделал свое небо местом исполнения беззвучных мелодий - похоронных маршей, соло мяты или дуэта рома с аниcовкой.
      Переложил он на винный язык даже знаменитые музыкальные сочинения, которые были неразлучны со своим автором и посредством сходства или отличия искусно приготовленных коктейлей передавали его мысли во всех их отличительных особенностях. Иной раз он и сам сочинял музыку. Черносмородиновой наливкой исполнил знаменитые композиции Рея Чарльза и Джо Кокера, а приторно сладким шоколадным ликером спел несколько песенок «Чайфа».
      Однако в этот вечер дез Эссенту не хотелось музицировать. И он извлек из органчика лишь одну ноту, взяв бокальчик, предварительно наполненный ирландским виски. Он снова сел в кресло и стал смаковать свой овсяно-ячменный напиток с горьковатым дымком креозота.
      © Гюисманс, Жорис-Карл


      ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ТОМ,
ЧТО БЛИЗКО УШИ, А НЕ УВИДИШЬ


Цитата:
      Уоринг не стал надевать очки, и поэтому все окружающее пространство показалось ему окутанным серебристой дымкой. Лужайка, озеро и болото потеряли свои четкие очертания, и на этом фоне выступали силуэты отдельных деревьев и кустарников, словно на китайском пейзаже. Он вспомнил тот день, когда впервые надел очки. Все сразу стало резким и некрасивым. Лица потеряли мягкость и приятную нечеткость и стали ясными и искаженными – гневом, недовольством, жестокостью… Ребенок был просто поражен, когда окружающий мир внезапно стал очень реальным.
      © Кристофер, Джон


      Те, кто видят смысл жизни в накоплении знаний, депозитирования их до востребования, возможно считают, что наш мир просчитан и измерен, исследован и изучен, систематизирован и занесен в кадастровые книги. Кто-то, измученный гипертрофированным снобизмом, скажет, что мир скучен и однообразен, в нем нет и не может появиться чего-то нового и неожиданного для нас. Кто-то, зацикленный на доморощенном транссенсуализме, искренне будет убеждать вас, что мир, окружающий нас, настолько прост и незатейлив, что его можно познать с помощью того набора чувств, которым обладает человек: зрение, обоняние, осязание, слух и вкус. Не верьте! Тот, кто говорит это, либо самоуверенный глупец, мнящий себя пупом земли и венцом творенья, либо же коварный обманщик, корысти ради вводящий вас в заблуждение. Предадим первого всеобщему осмеянию, а второго единодушному осуждению. Ибо мир сложен и многолик, изменчив и подвижен, пуглив и скрытен, наконец, он просто трудно постижим, потому что из всего множества (возможно сотен, а то и тысяч) ощущений, в согласии которых только и раскрывается его полнота, нам – людям – доступно всего лишь пять.

      Но мало того, что мы воспринимаем мир не полностью (замечаем не все, чем он изобилует), так даже те немногие органы чувств, которыми мы располагаем, далеки от совершенства. Вооружившись приборами, примитивность которых еще долго будет забавлять тех, кто придет нам на смену, мы пялимся на мир, словно в открытую книгу, а видим, если и не фигу, то какие-то тарабарские грамоты на кракозябловом наречии. Мы говорим, что мир зрим, в то время как наш глаз не в состоянии уловить сотни цветов и тысячи оттенков из тех которыми он искрится; мы считаем, что мир слышим, хотя наше ухо не может отличить задорное пение солнечных зайчиков от заунывных напевов пучеглазых рыб. Нам приходится вооружать глаз и ухо, чтоб сделать очертания более резкими (видными), а звуки более громкими (слышными), но как ни приближай источник шума, сколько ни озирайся по сторонам, невозможно воспринять то, что для нас невидимо и неслышимо (то, что сверх известных нам измерений, затерялось во времени, скрыто в внутри, слишком огромно или мало), даже если нечто кричит нам ухо или мельтешит перед глазами. Перед глазами нашими – пелена, на ушах – беруши.



Цитата:
      Когда ночи выдаются ясные, Паломар обычно смотрит на звезды. Без астрономической карты он не знал бы, что же предстает перед его глазами. Но частые сравнения неба с картой заставляют Паломара то и дело зажигать фонарик и вновь гасить, при смене света мраком он почти теряет зрение и должен ждать, пока глаза привыкнут. Пользуйся он телескопом, в некоторых отношениях все было бы сложней, в других же проще, но пока он хочет наблюдать за небом невооруженным глазом, как мореплаватели древности и пастухи-кочевники.
      «Невооруженным» значит для него, страдающего близорукостью, вооруженным лишь очками, но поскольку карту он читает без очков, то всякий раз, когда он поднимает их на лоб и когда водворяет на нос, требуется несколько секунд, чтобы хрусталик Паломара снова с должной резкостью увидел звезды – то настоящие, то нарисованные. Их названия написаны черным по синему, так что разобрать их можно, только поднеся фонарик к самому листу. Короче говоря, определение положения светила требует каждый раз: надеть и снова снять очки, зажечь и погасить фонарик, развернуть и вновь сложить большую карту, потерять и снова отыскать ориентиры.
      Этой ночью в небе звезд гораздо больше, чем на любой из карт; запечатленные на схеме очертания в реальности сложней и не такие четкие; тот треугольник или ломаную линию, которые ты ищешь, может содержать любая россыпь звезд, и каждый раз, когда ты поднимаешь на созвездие глаза, оно чуть-чуть меняется. Когда Паломар наконец оказывается лицом к лицу со звездным небом, все куда-то ускользает... Даже то, что вроде бы он чувствовал с особой остротой, – сколь мал наш мир в сравнении с бескрайними пространствами, – не так уж очевидно. Небесная сфера где-то наверху, она видна, но составить представление о ее масштабах или дальности нельзя.
      Поскольку излучающие свет тела вселяют неуверенность, то остается доверяться только тьме, пустым участкам неба. Есть ли что-то постоянней, нежели ничто? Однако и ничто уверенности стопроцентной не дает. Завидев в небесах прогалину, чернеющую брешь, он вглядывается в нее так пристально, что, кажется, проваливается туда, вот уже и там как будто возникла светлая крупинка, пятнышко, веснушка, но он не знает, существуют ли они на самом деле или просто ему чудятся. Возможно, это проблеск вроде мушек, вьющихся перед закрытыми глазами, возможно, отсвет Паломаровых очков, но может статься также, неизвестная звезда, возникшая из бездны.
      © Кальвино, Итало


      И только три оставшихся чувства даны нам от щедрот природы в избытке. Поэтому, когда нас подводит слух, когда обманывает зрение, мы пытаемся либо схватить раздражитель рукой (ощутить на ощупь), либо отправить его в рот (попробовать на вкус), либо вобрать его запах внутрь себя (напитаться ароматом). При этом мы уже не просто обнаруживаем вещи или их свойства, но пытаемся изъять их из привычного им мира, овладеть ими, присвоить, поглотить – целиком или хотя бы их частичку. Поэтому поглазеть или послушать не то же самое, что вдохнуть или взять и съесть.



Цитата:
      Каждое утро по пути в школу я проходил мимо окошечка, откуда шел теплый, сдобный, какой-то матерински-ласковый дух; он поразил меня с первого же раза и с тех пор неодолимо притягивал к себе, заставляя подолгу простаивать у прикрывавшей окно решетки. Здесь, снаружи, было только серое слякотное утро, грязная улица, а в конце ее – ненавистная школа с грубыми учителями. Внутри же этой сказочно влекущей пещеры я видел помощника пекаря: голый по пояс, весь припудренный мукой, он месил белое тесто, по локоть погружая в него руки. Я всегда отдавал предпочтение не формам, а материи. Осязать и вдыхать – эти способы познания мира волновали и посвящали меня в его сущность куда больше, нежели зрение и слух.
      Не думаю, что свойства эти говорят в пользу моих душевных качеств; готов смиренно признать обратное. Но для меня цвет – не что иное, как обещание жесткости или мягкости; форма – всего лишь свидетельство гибкости или твердости предмета, попавшего в руки. Так вот, я никогда не видывал ничего более маслянистого, более женственного и ласкового, чем это пухлое тело без головы, теплая податливая плоть, покорно поддающаяся в глубине квашни тискающим ее сильным рукам полуголого мужчины.
      Теперь-то я понимаю, что мне смутно чудилось тогда загадочное соитие хлебной ковриги и пекаря; я даже грезил о некоей новой, неведомой закваске, которая придала бы этому хлебу мускусный привкус и аромат весны.
      © Турнье, Мишель


      ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ТОМ,
ЧТО МИР НЕ РАЗРЕШАЕТ СЕБЯ СЪЕСТЬ, НО ПОЗВОЛЯЕТ СЛЕГКА ПОПРОБОВАТЬ


Цитата:
      Однажды один глумливый слон решил показать трем слепым мудрецам, что он из себя представляет. Одному мудрецу он дал потрогать свою ногу, и тот сказал, что слон подобен колонне. Другому дал пощупать свое ухо, и мудрец сказал, что слон похож на опахало. Третьему слон дал подержаться за свой хвост, и тот сказал, что слон похож на змею…
      © псевдоиндийский народный эпос


      Взять или съесть, – значит отвоевать, а мир, с которым нам суждено обживать общую территорию, не собирается отдавать нам всего себя на съедение с покорностью бессловесной животины наших скотных и птичьих дворов. Не будем заблуждаться, думая, что мир, коль скоро он имеет великое множество объектов для наблюдения и пользования, только и ждет, чтоб его рассмотрели и распробовали. Пока мир нами не приручен, медлительно-вальяжным крокодилом лениво, в полглаза посматривает он на нас из своего укрытия. Когда же игра в гляделки становится скучной и возникает желание подкрасться к нам поближе, мир превращается в пугливого пса: вроде и хочется, чтоб погладили по головке, взъерошили шерстку, почесали за ушкОм, поиграли в палку-кидалку и в тоже время подходить к незнакомцам слишком близко боязно. Поэтому если мир и дается нам в руки, если и разрешает себя узнать, то делает это робко, с опаской. Открывается не целиком – от начала и до конца вплоть до самой подноготной – а лишь в том или ином ракурсе: мы знаем, что мир всего лишь видим, слышим, осязаем, ароматен и вкусен потому, что он еще не привык к нам и позволяет воспринять себя только с этих сторон. Не человек бродит со свечой, выхватывая из темноты все новые и новые предметы, а вещи, наполняющие мир, светятся и искрятся изнутри, как бы привлекая наше внимание и приглашая включиться в игру-знакомство: «Возьми меня!», «Съешь меня!», «Попробуй тронь меня!»:



Цитата:
      Дверей в зале было множество, но все оказались заперты. Алиса попробовала открыть их – сначала с одной стороны, потом с другой, но, убедившись, что ни одна не поддается, она прошла по залу, с грустью соображая, как ей отсюда выбраться.
      Вдруг она увидела стеклянный столик на трех ножках. На нем не было ничего, кроме крошечного золотого ключика. Алиса решила, что это ключ от одной из дверей, но увы! – то ли замочные скважины были слишком велики, то ли ключик слишком мал, только он не подошел ни к одной, как она ни старалась.
Пройдя по залу во второй раз, Алиса увидела занавеску, которой не заметила раньше, а за ней оказалась маленькая дверца дюймов в пятнадцать вышиной. Алиса вставила ключик в замочную скважину – и, к величайшей ее радости, он подошел!
      Она открыла дверцу и увидела в ней нору, совсем узкую, не шире крысиной. Алиса встала на колени и заглянула в нее – в глубине виднелся сад удивительной красоты. Ах, как ей захотелось выбраться из темного зала и побродить между яркими цветочными клумбами и прохладными фонтанами! Но она не могла просунуть в нору даже голову.
      Сидеть у маленькой дверцы не было никакого смысла, и Алиса вернулась к стеклянному столику, смутно надеясь найти на нем другой ключ или на худой конец руководство к складыванию наподобие подзорной трубы. Однако на сей раз на столе оказался пузырек. К горлышку пузырька была привязана бумажка, а на бумажке крупными красивыми буквами было написано: «ВЫПЕЙ МЕНЯ!».
      - Я совершенно уверена, что раньше его здесь не было! – сказала про себя Алиса. Она рискнула отпить из пузырька немного. Напиток был очень приятен на вкус – он чем-то напоминал вишневый пирог с кремом, ананас, жареную индейку, сливочную помадку и горячие гренки с маслом. Алиса выпила его до конца.
      - Какое странное ощущение! – воскликнула Алиса. – Я, верно, складываюсь, как подзорная труба.
      И не ошиблась – в ней сейчас было всего десять дюймов росту… Тут она увидела под столом маленькую стеклянную коробочку. Алиса открыла ее – внутри был пирожок, на котором коринками было не менее красиво написано: «СЪЕШЬ МЕНЯ!».
      - Что ж, - сказала Алиса, - я так и сделаю. Если при этом я вырасту, я достану ключик, а если еще больше уменьшусь – пролезу под дверь.
      Она откусила от пирожка и с тревогой подумала:
      - Расту или уменьшаюсь? Расту или уменьшаюсь?
      Но к величайшему ее удивлению, она не стала ни выше, ни ниже. Конечно, так всегда и бывает, когда ешь пирожок.
      © Кэрролл, Льюис


      То тут, то там сквозь завесу привычности и неприметности проступают удивительные существа, вещи и события, желая что-то выразить собою, намекая на нечто важное: невидимка-хамелеон, только что притворявшийся сухой корягой, капельки дождя, заигравшие бриллиантовыми брызгами на лучах не успевшего скрыться за облаками солнца, замшелая кладка полуразрушенной стены в дальнем углу сада. Однако миру хоть и забавно играть с человеком в кошки-мышки: посмотреть на себя глазами человека, наблюдать за тем, какие смыслы найдут люди в замеченных ими явлениях и свойствах используемых вещей, позволять им перетасовать кое-какие объекты и внести незначительные изменения в окружающее их пространство, но, по большому счету, построенная человеком реальность всего лишь иллюзия, отдаленно похожая на действительность, и для мира эта реальность необходима так же, как нам пыль под ногами. Поэтому заигрывание мира с человеком порой напоминает не великодушный дар от широты душевной, а снисходительную подачку: кость, брошенную собаке-попрошайке. А любая подачка, пусть это даже лакомство с барского стола, не только манит, но и унижает. Такой кусок съедаешь жадно, но он застревает в горле, пробуждая в душе недобрые чувства и желание укусить руку, с которой ешь. К тому же подачка лишь дразнит, насытить же не может. И вот человека начинает мучить жажда и голод.



      ГЛАВА ПЯТАЯ,
В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ТОМ,
ЧТО, СКОЛЬКО ГОЛОД НЕ КОРМИ, ОН ВСЕ РАВНО ЖРАТЬ ПРОСИТ


Цитата:
      Требухи получилось предостаточно, да еще такой вкусной, что все ели и пальчики облизывали. Добряк Грангузье сказал жене , чтобы она не очень налегала, потому что она уже на сносях, а потроха – пища тяжелая. «Кишок без дерьма не бывает», - примолвил он. Однако ж, невзирая на предостережения, Гаргамелла съела этих самых кишок шестнадцать бочек, два бочонка и шесть горшков. Ну и раздуло же ее от аппетитного содержимого этих кишок!
      © Рабле, Франсуа


      Голод и жажда – важнейшие стимуляторы жизненной активности человека. Только они могут заставить любого, самого закоренелого лентяя, лоботряса и тунеядца перейти от слов, сотрясающих один лишь воздух, к делам, сокрушающим города и целые империи. Сытость расслабляет и умиротворяет; голод пришпоривает и понукает. Тот, кто набил живот, доволен всем и оказывается равнодушным и к своим собственным делам (сытое брюхо к ученью глухо) и к бедам других (сытый голодному не товарищ), оставшийся же без обеда, напротив, всегда настороже (голод-таки не тетка и не друг-товарищ-и-брат), всегда наизготовку, словно навостривший уши волк.

      Вскормить голод не велика хитрость – достаточно несколько часов воздержания, гораздо сложнее его усмирить. Казалось, совсем недавно удалось убаюкать его очередной порцией съестного, как он снова тут как тут: проснулся и, клацая зубами-жерновами, бесцеремонно требует новых воздаяний. И тут никуда не денешься: как не крепись, избавиться от голода (не победить!) можно, лишь уступив ему. Волей-неволей мы сдаем голоду свои позиции и, чтоб умерить его зверский аппетит, снова и снова садимся за стол. Происходит нечто абсурдное: не мы ощущаем и поглощаем пищу, а пища использует нас, через нас поглощается и претерпевает метаморфозу.



Цитата:
      В ожидании длинноволосой я состряпал нехитрый ужин. Растер в ступке соленые сливы, приготовил из них соус для салата, обжарил в масле несколько сардин с бататами, потушил говядину с сельдереем. В целом все вышло довольно неплохо. Потягивая пиво из банки, я сварил имбирь в соевом соусе. Приправил фасоль кунжутом.
      - Какие запахи! Можно на кухню заглянуть?– воскликнула девушка с порога и, юркнув на кухню, принялась открывать одну за другой крышки у кастрюль и сковородок.
      - Да, - спохватился я. – Хочешь есть – могу тебя ужином накормить. Не ахти какой ужин, конечно…
      Я разложил еду по тарелкам и с возрастающим любопытством стал смотреть, как она уписывает все подряд – блюдо за блюдом, начиная от края стола. Я достал бутылку «Олд Кроу», налил в большой стакан виски, набросал льда. Затем поджарил ломтики тофу на сильном огне, откинул на тарелку, добавил тертого имбиря и принялся за виски, закусывая имбирным тофу. Моя гостья, не говоря ни слова, работала челюстями. Я предложил ей виски, но она отказалась.
      - Дай лучше тофу попробовать, - попросила она. Я положил в тарелку оставшиеся ломтики и дальше пил без закуски.
      - Если хочешь, от обеда рис остался и соленые сливы. А еще могу быстро заварить мисо, - предложил я на всякий случай.
      - Высший класс! – обрадовалась она.
      Я приготовил простенький бульон из сушеного тунца, закинул туда морской капусты, лука, соевой пасты и, когда все сварилось, подал вместе с рисом и солеными сливами. В считанные секунды она подчистую умяла и это. Теперь, когда на столе осталось лишь несколько сливовых косточек, она казалась довольной.
      Я опять предложил ей виски, но ей захотелось пива. Я достал банку из холодильника и на всякий случай разогрел на сковородке с дюжину франкфуртских сосисок. Из которых, увы, сам успел съесть только две. Достав упаковку картофельного салата, я смешал его с морской капустой и консервированным тунцом. Девушка уничтожила это под вторую банку пива.
      - На десерт могу предложить шоколадный торт, - сказал я. Разумеется, через минуту торта не стало…
      © Мураками, Харуки


      Но полностью пасовать перед голодом ни в коем случае нельзя, ибо он ненасытен и тот, кто хоть в чем-то начнет потакать его запросам, в конечном счете рано или поздно станет обжорой, то есть рабом голода, ради благосклонности хозяина, приносящим ему все новые и новые жертвы. Обжора всеяден и не привередлив: как мясорубка, он поглощает все подряд, что ни предложи, и вкус съеденного ему не так уж важен, лишь бы порции были побольше и всегда имелась добавка.



      ГЛАВА ШЕСТАЯ,
В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ТОМ,
ЧТО БЫВАЕТ, КОГДА С ЖИРУ БЕСЯТСЯ


Цитата:
      Случалось ли вам видеть собаку, нашедшую мозговую кость? Если видели, то могли заметить, с каким благоговением она сторожит эту кость, как ревниво ее охраняет, как крепко держит, как осторожно берет в рот, с каким смаком разгрызает, как старательно высасывает. Что ее к этому понуждает? На что она надеется? Каких благ себе ожидает? Решительно никаких, кроме капельки мозгу. Правда, эта капелька слаще многого другого, ибо, как говорит Гален, мозг – это совершеннейший род пищи, какою нас наделяет природа.
      © Рабле, Франсуа


      Если вам не удалось прикормить голод малыми порциями пищи, остерегайтесь хотя бы разнообразить меню, ибо его легко избаловать. Приевшись, голод с кислой миной на недовольной физиономии начнет ковыряться вилкой в предложенной ему еде, требуя себе более изысканных кушаний. И если тут не проявить известной жесткости и непреклонности, несгибаемой воли и силы духа, легко превратиться в гурмана-чревоугодника, то есть стать не прислужником голода, а его сообщником и компаньоном, тем, кто не просто насыщает свой желудок, а угождает своему чреву разносолами и кулинарными изысками.

      Гурман – беспредельщик, но не в количестве съеденного, а в качестве откушанного. Он балует и одновременно оттачивает свои вкусовые рецепторы. Гурман всегда в поиске, всегда в погоне за свежими идеями и не испытанными ощущениями. Гурман – находка для кулинара – он благодарнее прожорливого ненасытца и не только знает толк в хорошей пище, но и готов, зажмурив глаза от удовольствия, смаковать каждый глоток и наслаждаться каждым лакомым кусочком. Прием пищи для гурмана – это не перекус на ходу или на скорую руку, а торжественное действо, со своей эстетикой и ритуалами: неизменной крахмально-белоснежной салфеткой, оглашением блюд и открытием крышек (надо ж сначала понюхать то, что будешь есть), выделением лакомого кусочка (куриной кожицы или колбасного обрезка, мозговой косточки или маслинки на кончике вилки) домашнему питомцу, способствующим улучшению пищевареня занятием (чтением корреспонденции или непринужденной беседой):



Цитата:
      Мистер Леопольд Блум с удовольствием ел внутренние органы животных и птиц. Он любил жирный суп из гусиных потрохов, пупки с орехами, жареное фаршированное сердце, печенку, поджаренную ломтиками в сухарях, жареные наважьи молоки. Всего же больше любил он бараньи почки на углях, которые оставляли во рту тонкий привкус с отдаленным ароматом мочи.
      Блум остановился перед витриной Длугача, глядя на связки колбас, копченых и кровяных, темных и светлых. Глянцевитые кольца, туго начиненные мясом, насыщали его взгляд, и он безмятежно вдыхал пряный и парной запах вареной свиной крови. Почка сочила кровь на блюдо с рисунком из ивовых ветвей: последняя. Он стоял у прилавка следом за соседской прислугой. Возьмет ее или нет? Она вычитывала по пунктам, держа в руке списочек: …и полтора фунта сосисок. Хореглазый свинопродавец свернул низку сосисок толстыми, розовыми, как сардельки, пальцами, выхватил два листа из стопки бумаги, завернул покупку, осклабил медную рожу.
      - Пожалте, мисс. А вам, сэр?
      Блум, не мешкая, показал.
      - Три пенса, сэр.
      Рука Блума приняла влажную мякоть и опустила в боковой карман. Затем выудила из брючного кармана три монетки и положила на резиновые пупырышки. Они полежали миг, были мигом подсчитаны и мигом отправлены, одна за другой, в ящик кассы.
      - Спасибо, сэр. Заходите.
      … Вдавив сковороду прямо в жар угля, Блум смотрел, как масло плавится и скользит по ней. Когда он развернул почку, кошка жадно мяукнула рядом с ним. Если ей давать много мяса, не будет мышей ловить. Говорят, они не едят свинину. Кошер. Он бросил ей окровавленную обертку и положил почку в шипящее масло. Перцу. Он взял щепотку из выщербленной рюмки для яйца, посыпал круговыми движениями… Пахучий дым поднимался сердитой струйкой с одного края сковороды. Поддев почку вилкой, Блум отодрал ее и перевернул, как на спину черепаху. Совсем чуть-чуть подгорела. Он перебросил ее на тарелку и полил оставшимся бурым соком.
      Теперь чайку. Он уселся, отрезал ломоть хлеба, намазал маслом. Срезал пригорелую мякоть и бросил кошке. Наконец, отправил кусочек на вилке в рот и принялся жевать, разборчиво смакуя упругое аппетитное мясо. В самый раз. Глоток чаю. Потом он нарезал хлеб на кубики, обмакнул один в соус и сунул в рот.
      Кошка, вылизав свою шерстку, вернулась к обертке в кровяных пятнах, потыкала ее носом и пошла к двери. Оглянулась на него, мяукнула. Хочет выйти. Он ощутил сытую тяжесть - потом легкие позывы в желудке. Поднялся из-за стола, распуская брючный ремень. Кошка настойчиво мяукнула.
      - Мяу, - передразнил он. - Обождешь, пока я сам…
      © Джойс, Джеймс


      Но привередливость имеет и оборотную сторону: она делает человека капризным и придирчивым, занудным и чванливым, черствым и высокомерным. На таких мудрено угодить: им и то не так, и это не эдак. Видавшие виды и едавшие еды со временем утрачивают свою непосредственность и способность удивляться и испытывать восторг. Недовольное брюзжанье становится их уделом на будущее, им больше никогда не пережить того наслаждения, которое было в их жизни когда-то давным-давно. И поиск ими все новых и новых вкусовых приключений, становится подобием бесконечных скитаний жида Агасфера, бессмысленных усилий Сизифа и невыносимых мук голода Тантала.



      ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ТОМ,
ЧТО ПРИПРАВОЙ ПИЩУ НЕ ИСПОРТИШЬ


Цитата:
      ПИРОГ ИЗ СВИНОГО ПАШТЕТА
      Провернуть свинину и добавить в нее для вязкости сырое яйцо. Фарш подкрасить шафраном и другими специями. В полученную золотистую массу положить темно-лиловые сливы, ярко-желтые желтки сваренных вкрутую яиц и изюм или поджаренный до темно-коричневого цвета фундук. Заполнить полученным паштетом форму и, прежде чем поставить пирог в печь, еще раз подкрасить верхний слой в желтый цвет яйцом и шафраном. Выпекать до готовности.
      © «Добрый человек из Парижа: Поваренная книга анонимного французского кулинара»


      Пытка или наслаждение, страдание или радость, мы непоколебимы в своем намерении испить чашу до конца, до дна, до последней капли. Мне все интересно и до всего есть дело, я ввязываюсь в любые обстоятельства, которые хоть как-то меня затрагивают (не говоря уже о том, что меня лично не касается), я готов сунуть свой нос в любую посудину с дразнящими ароматами, даже понимая, что добром это не кончится! Жажда впечатлений, событий, знакомств толкает меня на авантюры, заставляет рисковать, соблазняет поступками, сопряженными с опасностями. И эта угроза моей жизни, моему благополучию, подобна удаву, гипнотизирующему взглядом свою жертву. У этой жертвы душа уходит в пятки, а бежать или бороться нет ни сил, ни желания. И вот бросаешься в пасть этой опасности, как в омут с головой, испытывая щемящее чувство торжества и паники, восторга и ужаса.

      Такого же драйва и экстрима нам хочется получить и от еды. Потеря аппетита к жизни и еде – главный бич нашего времени – лечится лишь сменой впечатлений, искрометным богатством фантазии и щемящим сердце чувством балансирования на грани. Вкусовой фейерверк, вкусовое безумие, вкусовой взрыв, вкусовое конфетти и граффити в одной тарелке - что может сильнее привлечь и порадовать нас, коль скоро мы уже выяснили, что именно вкус является источником самых незабываемых ощущений?! Однако естественный вкус продукта, и тот вкус, который он приобретет в процессе приготовления кушанья, сильно отличаются друг от друга. В погоне за наиболее утонченными и изысканными ощущениями повара и кулинары изобретают все более сложные и изощренные рецепты, прибегают к экзотическим ингредиентам и приправам.

      Наши далекие предки, не избалованные кулинарными изысками, не знали приправ, так привычных нам сегодня: они варили, жарили и коптили, не слишком заботясь о том, чем и как сдобрить свою еду, достаточно было пуда соли. Однако со временем появились первые приправы – горячие соусы и холодные майонезы, приготовленные на основе горчичного семени. Миссией таких приправ было смягчить и замаскировать вкус приевшихся блюд, главным образом рыбы, успевающей за время поста набить оскомину самому праведному христианину. И только благодаря Крестовым походам из заморских стран в наши пенаты потянулись вьючные караваны и суда, груженые восточными пряностями: семенами мускатного ореха, плодами перца, тмина и миндаля, цветами гвоздики, корневищами имбиря, тычинками шафрана (крокуса), листьями лавра, высушенной корой коричного дерева и проч., и проч. Теперь от приправ ждали не того, что они перебьют первоначальный вкус, а того, что они его ненавязчиво подчеркнут и оттенят, сделают зримым и ощутимым вкус блюда, придадут ему специфический аромат. Так началась новая эра в развитии человечества: эпоха пряной жизни.



Цитата:
      Однажды герцог позвал к себе карлика и сказал ему:
      - Теперь пришло время показать, верно ли ты мне служишь и хорошо ли знаешь свое искусство. ко мне в гости приезжает князь, который любит хорошо поесть и понимает толк в стряпне. Смотри же, готовь нам такие кушанья, чтобы князь каждый день удивлялся. И не вздумай, пока князь у меня в гостях, два раза подать к столу одно кушанье. Тогда тебе не будет пощады.
      И Карлик Нос горячо принялся за работу. Целый день он стоял у пылающей плиты и без умолку отдавал приказания своим тоненьким голоском. Толпа поваров и поварят металась по кухне, ловя каждое его слово. Якоб не щадил ни себя, ни других, чтобы угодить своему хозяину. Уже две недели гостил князь у герцога. Они ели не меньше чем по пять раз в день, и герцог был в восторге. Он видел, что его гостю нравится стряпня карлика. На пятнадцатый день герцог позвал Якоба в столовую, показал его князю и спросил, доволен ли князь искусством его повара.
      - Ты прекрасно готовишь, - сказал князь карлику, - и понимаешь, что значит хорошо есть. За все время, пока я здесь, ты ни одного кушанья не подал на стол два раза, и все было очень вкусно. Но скажи мне, почему ты до сих пор не угостил нас “пирогом королевы”? Это самый вкусный пирог на свете.
- Ах, вот как! - сказал герцог и рассмеялся. - Ты ведь и меня ни разу не угостил “пирогом королевы”. Чтобы завтра же он был на столе!
      - Слушаюсь, господин герцог, - ответил Якоб и ушел, озабоченный и огорченный.
      Вот когда наступил день его позора! Откуда он узнает, как пекут этот пирог? Он пошел в свою комнату и стал горько плакать. Гусыня Мими увидела это из своей клетки и пожалела его.
      - Вытри слезы и не огорчайся. Этот пирог часто подавали у нас дома, и я, кажется, помню, как его надо печь. Возьми столько-то муки и положи еще такую-то и такую-то приправу - вот пирог и готов.
      Карлик Нос сейчас же принялся печь пирог и прямо из печи послал его к столу. А сам надел свое праздничное платье и пошел в столовую смотреть, как герцогу с князем понравится новый пирог. Когда он входил, дворецкий как раз отрезал большой кусок пирога, на серебряной лопаточке подал его князю, а потом другой такой же - герцогу. Герцог откусил сразу полкуска, прожевал пирог, проглотил его и с довольным видом откинулся на спинку стула.
      Князь осторожно откусил крохотный кусочек, хорошенько прожевал его, растер языком и сказал, снисходительно улыбаясь и отодвигая тарелку:
      - Недурное кушанье! Но только ему далеко до “пирога королевы”. Я так и думал!
      - Господин! Я испек этот пирог как полагается. В него положено все, что надо. Сжальтесь надо мной! - жалобно закричал карлик, хватая князя за полы его платья. - Не дайте мне умереть из-за горстки муки и мяса! Скажите, чего не хватает в этом пироге?
      - Это мало тебе поможет, мой милый Нос, - ответил князь со смехом. - Я уже вчера подумал, что тебе не испечь этого пирога так, как его печет мой повар. В нем не хватает одной травки, которой у вас никто не знает. Она называется “чихай на здоровье”. Без этой травки у “пирога королевы” не тот вкус, и твоему господину никогда не придется попробовать его таким, каким его делают у меня.
      © Гауф, Вильгельм


      Применяя различные соусы и специи, повар придает основному продукту блюда новый вкус и аромат, сохраняет или ослабляет природные вкусовые качества, сочетая их то с острыми по вкусу соусами, то с соусами пресными или жирными. Сухарные и яично-масляные, паровые и молочные, кисло-сладкие и жгучие – разновидностям соусов нет числа. Но каково время, таковы и нравы. И сегодня большим признанием пользуются приправы агрессивные: острые и пряные, жгучие и едучие, как и солнце тех стран, где они произрастают. Экспрессивное кулинарное наречие таких специй, подобно приводящей в бешенство быка красной тряпке, призвано раздразнить, раздраконить, разъярить наши вкусовые рецепторы, перехватить дыхание в горле, прожечь дыру в желудке, вымучить слезу в вылезающих из орбит глазах. Выделяя крайние ноты вкусовой гаммы, такие подливки и приправки соединяют их затем в модуляции или аккорде, а то и в диссонансе, чтоб оказать на каждое из наших чувств неповторимое, ни с чем не сравнимое, всеобъемлющее впечатление:



Цитата:
      Наше путешествие по Мексике продолжалось уже больше недели. Несколькими днями ранее, в Тепоцотлане, в ресторанчике под апельсиновыми деревьями во дворе бывшего женского монастыря мы открыли для себя несколько новых блюд. Их готовят по старинным монастырским рецептам. Речь идет о тамалъ де элоте – мелко помолотой кукурузе со свиным фаршем и безумно пикантным перцем; все это варится в кукурузном же листе. И о чилес эн ногада – утопающих в ореховом соусе темно-красных перчиках с морщинистой кожей; в податливой, приторноватой мякоти перца не остается и следа от обычной горечи и остроты.
      Правда сегодня чилес эн ногада в меню на ужин не было, зато было гуакамоле - пюре из авокадо и лука; его едят с помощью хрустящих, ломких тортилъяс, макая их в густую массу вместо ложек; суховатые лепешки тортильяс поначалу кажутся безвкусными и служат великолепным дополнением к пышному, мясистому агуакате – этот исконно мексиканский плод известен во всем мире под исковерканным названием «авокадо». Кроме того, гуахолоте кон моле поблано - индюшка в деревенском соусе; из бесконечного множества местных соусов этот – самый благородный, его подавали еще к столу Монтесумы, самый трудоемкий – на приготовление уходит не менее трех дней, и самый сложный по составу – в него кладут четыре разных вида «чилес», чеснок, лук, корицу, гвоздику, черный перец, зёрна тмина, кориандра и кунжута, миндаль, изюм, арахис и щепотку шоколада. Наконец, куэсадильяс - другой вид тортильяс: тесто – сырное, а гарнир из мясного фарша и отварной фасоли.
      В самый разгар пережевывания губы Оливии вдруг замедляли движение, почти замирали. Процесс, однако, не прерывался, а замедлением она словно придерживала внутреннее эхо. Ее взгляд застывал на одной точке и казался встревоженным. Необыкновенная сосредоточенность Оливии во время еды бросилась мне в глаза еще в самом начале путешествия. Я не раз наблюдал, как напряжение от губ передавалось носу, и ноздри начинали сжиматься и разжиматься.
      Из моих слов вовсе не следует, что Оливия всецело погружалась в созерцание процесса пищеварения и ничем остальным не интересовалась. Наоборот: все ее существо выражало искреннее желание открыть свои чувства мне и либо общаться со мной с помощью вкусовых ощущений, либо общаться с последними посредством двойного набора языковых сосочков – своих и моих.
      – Ну что? Распробовал? – беспокоилась она, как будто наши зубы одновременно перемалывали совершенно одинаковый по составу кусок, а рефлекторные клетки языка одновременно реагировали на одну и ту же капельку приправы.– Хилантро? Это хилантро или нет? – теребила она меня. Мы никак не могли по местному названию определить, что это за трава (не укроп ли?). Ничтожного ее количества было достаточно, чтобы сигнал о приятно-колючем возбуждении хмельной волной докатывался до самых ноздрей.
      © Кальвино, Итало


      Те, кто подсел на кулинарные изыски, способен за щепоть восточных пряностей и горсть южных приправ не только распроститься со своим здоровьем, но и продать даже собственную душу. Еще бы! ведь вопль желудка громче шороха мозговых извилин… Так дайте ж нам вкусную пищу, и мы с легкостью обойдемся без здоровой!



      ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ТОМ,
ЧТО ХОРОШЕГО ЙАДА МАЛО НЕ БЫВАЕТ


Цитата:
      Растительные яды принадлежат к шести категориям:
1. Делирианты: вызывают цветные галлюцинации, бред, нарушение координации, жажду и сухость во рту, затем паралич и спазмы.
2. Инебрианты: вызываю возбуждение церебральных функций и кровообращения, утрату координации и мышечные судороги, сон и глубокую кому.
3. Конвульсанты: вызывают беспорядочные спазмы и как правило смерть от изнеможения в течение трех часов.
4. Депрессанты: вызывают головокружение, рвоту, боли в желудке, нарушение зрения, конвульсии и паралич, в некоторых случаях асфикцию.
5. Астеники: вызывают онемение тела, покалывание во рту, боли в желудке, рвоту, бред и паралич.
6. Ирританты: вызывают жгучие боли в горле и животе, жажду, рвоту, смерть от шока, конвульсий, изнеможения или голодную смерть.
      © Энциклопедия ядов


      Раз уж мы обмолвились о здоровье, коснемся вскользь и фармаконов, то есть ядовитых зелий, добавление которых в пищу может нанести непоправимый вред самому луженому желудку. В силу выбранной нами тематики, оставим без внимания тех, кто выбирает яд для подстраховки, смазывая им свое оружие. Остановим внимание на тех, кто использует отраву, как приправу. Изготовление ядов, как и приготовление еды, всегда требует высокого мастерства и сноровки, ибо сопряжено с возможностью погибнуть самому от неосторожного обращения с опасными для жизни ингредиентами. В наше время (в XIII веке – прим. ред.) искусством фармацевтики владеют травники, лекари и алхимики, более других преуспевшие в обращении с веществами растительного и химического происхождения. Должны пройти годы и годы ученичества, прежде чем фармацевт добьется от приготовленного им зелья именно того эффекта, на который он рассчитывал. К ним обычно и обращаются за помощью те, кто планирует микшировать яд с изысканными деликатесами. И тогда горе тем, кто не имеет в своем распоряжении жабьего камня или рога единорога, меняющих цвет, если еда или питье отравлены! Их судьба предрешена и подобна участи тех безрассудцев, кто пускается в море на утлом суденышке, не обращая внимания на сгущающиеся тучи. Это даже не риск (рискует отравитель), а преступная глупость и халатная небрежность по отношению к своему здоровью, драгоценней которого на свете пока ничего не появилось.



Цитата:
      Капуцин вынул из своего широкого рукава резной ларец из сандалового дерева, от которого исходил резкий аромат, и приложил палец к какой-то завитушке. Крышка ларца отскочила. На атласной подушечке поблескивал стеклянный пузырек, наполненный жидкостью изумрудного цвета.
      - Римский купорос, - тихо сказал капуцин. – Действует медленно, но наверняка. Я предпочел его сулеме, которая приводит к скорой смерти, всего через несколько часов. А этот состав вызовет у интересующего вас лица недомогание, которое может продолжаться целую неделю, и смерть будет выглядеть вполне естественной, ну, скажем, от воспаления желудка из-за залежавшейся дичи или любой другой несвежей пищи. Недурно было бы подать этой особе к столу мидии, устрицы или еще какой-нибудь ракушки. Они иногда вызывают опасные для жизни отравления. Свалить на них внезапную смерть – это уже проще простого.
      - Благодарю вас, отец мой, за ценные советы.
      - Будьте осмотрительны, - продолжал отец Экзили, - с этим ядом надо обращаться с крайней осторожностью. Когда я изготовляю его, я надеваю стеклянную маску. Достаточно одной капле попасть на кожу, к примеру на руку, и она будет разъедать ее до тех пор, пока не изгложет совсем. Если вам не представится случай лично накапать это снадобье в еду интересующей вас особы, то внушите слуге, которому это будет поручено, что он должен действовать аккуратно и умело. Хочу добавить, что эта настойка хороша еще тем, что она не имеет запаха и почти безвкусна. Она не придает пище, в которую ее добавляют, никакого привкуса, и если даже данная персона будет особенно придирчива к еде, то она сможет лишь упрекнуть повара за избыток специй.
      © Голон, Анн и Серж


      Но изготовитель ядов, как и повар, выступает всего лишь как посредник. А в процессе отравления не малую роль играет не только гастрономическое мастерство (умение приготовить), но и искусство сервировки (умение подать): от того, как преподнести сдобренное отравой блюдо, зависит успех или провал всего коварного замысла. И тут важно, чего хочет отравитель. Если он мелочен и завистлив, он постарается скрыть и замаскировать вкус яда, подавая на стол острые блюда со специфическим вкусом, перебить который не сможет никакая отрава. Такой злодей, чтобы отвести от себя подозрения в преступном деянии, сделает выбор в пользу яда, который будет разъедать плоть и внутренности жертвы медленно и на первый взгляд незаметно. Если же отравителем движет жажда мести, он несомненно предпочтет мгновеннодействующий яд, чтобы насладиться муками своего врага, поймать его последний вздох, рассмеяться в его искаженное предсмертной конвульсией лицо, дабы дать тому понять, кто является виновником его смерти и кого ему ожидать в аду.



Цитата:
      Глупец, обуреваемый демоном ненависти или алчности, желая покончить с врагом или умертвить престарелого родственника, отправляется к аптекарю, называет себя вымышленным именем, по которому его еще легче находят, чем если бы он назвал настоящее имя, и, под тем предлогом, что крысы не дают ему спать, покупает пять-шесть граммов мышьяку: если он очень предусмотрителен, он заходит к пяти или шести аптекарям, что в пять или шесть раз облегчает возможность его найти. Достав нужное средство, он дает своему врагу или престарелому родственнику такую дозу мышьяку, которая уложила бы на месте мамонта или мастодонта и от которой жертва, без всякой прямой причины, начинает испускать такие вопли, что вся улица приходит в волнение. Тогда налетает туча полицейских и жандармов, посылают за врачом, который вскрывает покойника и ложками извлекает из его желудка и кишок мышьяк. На следующий день в ста газетах появляется рассказ о происшествии с именами жертвы и убийцы. Вечером аптекарь или аптекари являются сообщить: «Это он у меня купил мышьяк»; им ничего не стоит опознать убийцу среди двадцати своих покупателей; тут преступного глупца хватают, сажают в тюрьму, допрашивают, делают ему очные ставки, уличают, осуждают и гильотинируют, или, если это оказывается достаточно знатная дама, приговаривают к пожизненному заключению.
      Искусство отравления любит рикошеты, фантазию. АббатАдельмонте из Тармины, производил в этом отношении удивительные опыты. У него был прекрасный сад, полный цветов, овощей и плодов; из этих овощей он выбирал какой-нибудь самый невинный – скажем, кочан капусты. В течение трех дней он поливал этот кочан раствором мышьяка; на третий день кочан заболевал и желтел, наступало время его срезать. Тогда аббат брал кролика и давал ему съесть лист капусты; кролик околевал. Затем аббат Адельмонте велит своей кухарке выпотрошить кролика и бросает внутренности в навозную кучу. По этой навозной куче бродит курица; она клюет эти внутренности, тоже заболевает и на следующий день околевает. Пока она бьется в предсмертных судорогах, мимо пролетает ястреб, бросается на труп, уносит его на скалу и пожирает. Спустя три дня бедный ястреб, которому с тех пор, как он поел курицы, все время нездоровится, вдруг чувствует головокружение и прямо из-под облаков падает в ваш садок; а щука, угорь и мурена, как известно, прожорливы,они набрасываются на ястреба. На следующий день к вашему столу подадут эту щуку, угря или мурену, отравленных в четвертом колене; ваш гость будет отравлен в пятом, - и дней через восемь или десять умрет от кишечных колей, от сердечных припадков, от нарыва в желудке. После вскрытия доктора скажут: «Смерть последовала от опухоли в печени или от тифа».
      - Но, - сказала г-жа де Вильфор, - все это ваше сцепление обстоятельств может легко прерваться: ястреб может не пролететь в нужный момент над курицей или упасть в ста метрах от садка.
      - А вот в этом и заключается искусство! – ответствовал граф Монте-Кристо. – Чтобы быть великим химиком, надо уметь управлять случайностями.
      © Дюма, Александр


      К счастью (или к великому прискорбию нашему) прошли те времена, когда движимые злонамерением (корыстью или завистью, ненавистью или жаждой отмщения) преступники банально вытряхивали изрядную порцию мышьяка прямо в еду или питье. Сегодня злодеи становятся куда более изощренными и щепетильными в вопросах эстетики отравления. Такие не опустятся до пошлых избитостей и всегда придумают что-нибудь оригинальное: смажут ядом губы задушенной изменницы-супруги, чтобы ее любовник сам (без грубого к тому принуждения) вкусил отраву с прощальным поцелуем; или пропитают ядом запретные фолианты, чтобы осмелившийся познать запретное знание, листая слипшиеся страницы смоченным слюной пальцем, занес отраву себе в рот, или придумают что-нибудь еще более утонченно-изящное. Ведь нет и не будет пределов человеческой фантазии, особенно в вопросах, касающихся погони за удовольствиями.

      На этом мы заканчиваем наш трактат, написанный во славу Божественного провидения, наделившего нас неистощимыми желаниями и неисчерпными потребностями, на милость и щедрость которого мы уповаем ныне и присно и вовеки веко. Аминь.

      © Palomar
      © Finnegan
      © Партизан #2



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Декабрь 2018    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30
31

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика