ОСАНОВ А. КОНЦЕПЦИИ КРИЗИСА ДУХОВНОСТИ, КУЛЬТУРЫ, ИСТОРИИ

АЛЕКСЕЙ ОСАНОВ
КОНЦЕПЦИИ КРИЗИСА ДУХОВНОСТИ, КУЛЬТУРЫ, ИСТОРИИ В ГУМАНИТАРНЫХ НАУКАХ

// Социально-экономические проблемы современного российского общества. Владимир, 2007



1.
Все важнейшие проблемы, обсуждаемые сегодня в обществе, - международный терроризм, ксенофобия, национальный и религиозный фундаментализм, глобализация экономики, катастрофически растущие бездуховность и дегуманизация культуры, инфляция нравственных ценностей, расслоение общества и проч. - так или иначе свидетельствуют о кризисности и переходности нашего времени.

В самом общем смысле, кризис можно определить как совокупность проблемных, трудноразрешимых, подчас безвыходных, ситуаций. Эти ситуации связаны с обострением социальных противоречий, распадом культурных связей, появлением чего-то непонятного, нарушающего привычный ход вещей и, как правило, вызывают состояние замешательства и растерянности, ощущение беспомощности, неверия в собственные силы, часто перетекающие в панику и истерию или же, наоборот, в апатию и нежелание что-либо предпринимать. Духовный кризис, в отличие от социокультурных конфликтов, чаще всего определяется не внешними, а внутренними причинами и противоречиями: переоценкой нравственных ценностей, утратой идеологии, деградацией общества, ломкой традиций, дезориентацией в культурном пространстве, изменением привычного ритма жизни и др.

В развитии человечества, точно так же как и в жизни отдельного человека, случаются свои взлеты и падения: периоды устойчивости и прогрессивного развития перемежаются коллапсами и катастрофами, периодами нестабильности, духовных потрясений, сопровождающимися паническим страхом человека за свою дальнейшую судьбу и агонией общества, оказавшегося не способным справиться с глобальными потрясениями, не сумевшего вынести уроки из прошлого, спасовавшего перед быстро надвигающимся будущим, утратившего связь с реалиями настоящего. Мартин Бубер, посвятивший проблеме духовности и диалогичности человеческого бытия большинство своих работ, отмечал, что в различные эпохи люди неодинаково переживают свое собственное Я, оценивают свои творческие и духовные возможности, понимают смысл происходящего с ними: "В истории человеческого духа я различаю эпохи обустроенности и бездомности. В эпоху обустроенности человек живет во Вселенной как у себя дома, в эпоху бездомности - как в диком поле" [Бубер 1995; 165]. В кризисные для себя эпохи человек исполнен смятения, пессимизма и скептицизма, зациклен на идеях хаотичности жизни и заброшенности людей во враждебном для них мире, сомневается в конечном торжестве добра и справедливости, не столько полагается на свои собственные силы, сколько безвольно препоручает себя слепому случаю или беспощадной судьбе.

Наступление таких периодов нестабильности и разлада - неизбежность. Совершенное во всех отношениях устройство общества возможно лишь гипотетически, в реальности же такой идеал недосягаем. История показывает, что еще ни одно из существующих сообществ не было способным постоянно развиваться по восходящей, всегда и во всем добиваться успеха, не совершать невольных ошибок и избегать противоречий. Хотим мы этого или нет, раньше или позже периоды острого духовного кризиса в истории народов, государств, цивилизаций обязательно повторяются: иногда как фарс или злая шутка, иногда как трагедия, перемалывающая человеческие жизни в мясорубке политических интриг, рушащихся надежд, ускользающего, как песок сквозь пальцы, времени. И несмотря на то, что любой кризис имеет совершенно определенные причины и предпосылки, готовится исподволь, его наступление чаще всего оказывается неожиданным, случается как бы вдруг, вызывая чувство недоумения и растерянности, рождая почти истерические вопросы: "Кто виноват?", "Что делать?", "Почему именно я?". Вопросы, на которые чаще всего нет и не может быть вразумительных и ясных ответов.

Разумность и закономерность Истории, неизбежность или случайность, происходящих в ней процессов, как отмечал еще в XVIII в. Иммануил Кант, в значительной мере - вопрос масштаба, приложенного к Истории. Логика всемирно-исторического процесса и его общая направленность, смена стабильных и катастрофических эпох становятся очевидными, только если масштаб достаточно крупен ("большое видится на расстоянье"). Если же масштаб мал, на первый план выступают случайности и нестабильности в развитии, что заставляет рассматривать практически любое состояние современной культуры как кризисное. То, что завтра будет оценено как верный и правильный выбор, сегодня может повергнуть многих в смятение и растерянность, т.к. принятые решения вовсе не кажутся очевидными и бесспорными, а их последствия трудно предвосхитить и заранее направить в нужное русло.

Ситуация усугубляется еще и тем, что уже к середине прошлого века общество вступило в такую фазу своего развития, при которой повседневная жизнь человека становится внешне вполне благополучной: отсутствует тяжелый труд, насилие сведено к минимуму, становится все меньше неизлечимых болезней, повышается доступность жизненных благ, в распоряжении практически каждого - самые последние достижения науки и техники. За фасадом этого благополучия становится не так заметен и ощутим глубокий духовный кризис: ничем не объяснимая тревога и растерянность, чувство неудовлетворенности и пресыщенности, не покидающее людей, вроде бы обеспеченных всем необходимым, утрата смысла жизни, весьма размытые перспективы на будущее, ощущение разобщенности, никчемности и никомуненужности.

2.
В истории философской и культурологической мысли сложились две специфические установки на понимание природы духовного кризиса и объяснение причин, вызывающих его наступление: европейская и американская. Обе эти установки требуют своей стратегии поведения в кризисной ситуации, свои профилактические и адаптационные модели, позволяющие избежать кризиса или снять его негативные последствия.

Европейская модель социального кризиса так или иначе всегда была связана с идеей противостояния элиты (как наиболее активного и сознательного элемента социальной структуры, обладающего инициативным характером, осознающего свою ответственность за свершаемое, способного оказывать серьезное влияние на развитие общества в целом и свое собственное в частности) и массы (пассивной части общества, безликой и безвольной, не способной к изменениям и не желающей их, но покорно исполняющей то, что от нее требуют духовные пастыри). Вплоть до начала ХХ века преодоление подобных кризисных ситуаций виделось в необходимости становления и формирования в Европе радикально-консервативной интеллектуальной элиты, способной изменить массовое сознание. Так, Рене Генон ("Кризис современного мира", 1927) призывал к осуществлению реставрации "традиционного порядка", который базируется на знании и тотальном подчинении принципам некоей "Примордиальной [т.е. изначальной] Традиции".

Хосе Ортега-и-Гассет ("Восстание масс", 1930), а позднее Жан Бодрийар ("В тени молчаливого большинства", 1978) показали, чем грозит обществу ситуация, при которой аморфная и пассивная масса, не расставаясь с привычным ей стадным типом существования, перестает быть легкоуправляемой: прежде послушное орудие системы, молчаливое большинство постепенно ускользает из-под контроля и противится любым попыткам оказать на него какое-либо давление. Молчаливое большинство обретает огромное влияние на жизнь общества. Не будучи способной генерировать новые идеи и искать выходы из создавшихся тупиковых ситуаций, масса становится чем-то в высшей степени имплозивным: нейтрализует и впитывает в себя всю социальную и политическую энергию общества, не отдавая вовне ничего [подробнее см.: Бодрийар 1978; Осанов 2005]. В подобной ситуации духовный кризис выражается в инфляции нравственных ценностей, прежде всего таких, как свобода, ответственность, совесть, в упрощении и примитивизации культуры, низводимой до уровня невежественной массы (усилия прилагаются не к тому, чтобы помочь человеку понять культуру, а к тому, чтобы сделать культуру понятной и доступной).

Результатом оказывается замедление, оцепенение культурной и социальной жизни, стагнация и энтропия, скрывающиеся за кажущейся стабильностью и внешним благополучием. Если массами такое положение дел воспринимается более чем одобрительно, если властную верхушку спокойствие и отсутствие ярко выраженных потрясений тоже устраивает, то в сознании представителей интеллигентской прослойки рождается предчувствие медленной, но неизбежной смерти культуры, усугубляемое подспудным ощущением близящихся глобальных катаклизмов и катастроф, а как следствие неотвратимой гибели мира (нечто, отдаленно напоминающее средневековые идеи Сумерек Богов, Конца Света, Апокалипсиса). Это гнетущее ощущение безысходности, знакомое всем представителям переходных эпох, идеологи и представители декаданса в конце XIX века свяжут с понятием "fin de siecle" ("конец века"). Австрийский психотерапевт и критик декаданса Макс Нордау в 1893 г. так охарактеризует симптомы этого умонастроения: "Настроение fin de siecle - это настроение чрезвычайно смутное: в нем есть лихорадочная неутомимость и тупое уныние, безотчетный страх и юмор приговоренного к смерти. Преобладающая его черта - чувство гибели, вымирания. Fin de siecle - исповедь и в то же время жалоба. В наше время даже развитые умы испытывают неопределенное опасение надвигающихся сумерек и гибели народов со всей их цивилизацией" [Нордау 1995; 24].

Давно утративший чувство полноты жизни и привязанности к ней, утомленный своим опостылевшим существованием, опустошенный душевно и духовно, отмеченный печатью эстетики fin de siecle, европеец-интеллигент и сегодня воспринимает неизбежность смерти культуры и конца истории скорее не как трагедию, а как избавление. Отсюда не всеобщая паника и истерия, а апатия и меланхолия познавшего и испытавшего все, что можно, человека. Ощущая себя "последним из могикан", своего рода динозавром, европеец переходной поры скорее предпочитает с безнадежной тоской и вселенской скорбью со стороны взирать как агонизирует эпоха, чем принимать активное участие в разыгрываемой драме истории: предпринимать какие-либо (как ему кажется, заранее обреченные на провал) попытки сохранить, сберечь, оставить то, что когда-то воспринималось им как прочная опора и фундамент.

Подобный фатализм во многом подготовлен ницшеанской идеей вечного возвращения и концепциями циклического развития истории Н. Данилевского, О. Шпенглера и А. Тойнби, которые глубоко пустили свои корни в мироощущение европейцев, начиная все с той же эпохи декаданса и заканчивая серединой ХХ века: "Представь себе - однажды днем или, быть может, ночью тебя в твоем уединеннейшем уединении неожиданно посетил бы злой дух и сказал бы тебе: "Эту жизнь, которой ты сейчас живешь и жил доныне, тебе придется прожить еще раз, а потом еще и еще, до бесконечности; и в ней не будет ничего нового, но каждое страдание, и каждое удовольствие, и каждая мысль, и каждый вздох, и все мельчайшие мелочи, и все несказанно великое твоей жизни - все это будет неизменно возвращаться к тебе, и все в том же порядке, и в той последовательности... Песочные часы бытия, отмеряющие вечность, будут переворачиваться снова и снова, и ты вместе с ними, мелкая песчинка, едва отличимая от других! Разве ты не рухнул бы под тяжестью этих слов, не проклинал бы, скрежеща зубами, злого духа? Или тебе уже довелось пережить то чудодейственное мгновение, когда ты, собравшись с силами, мог бы ответить ему: "Ты - бог, и никогда еще я не слышал ничего более божественного!"" [цит. по: Можейко 2002; 176].

Недостатки данной концепции очевидны. Они состоят в том, что при цикличном подходе большинство участников кризисных процессов ограничиваются ролью белки в колесе истории: распад и хаос мыслятся как вполне естественные, соответствующие логике исторического развития процессы, наступающие и разрешающиеся сами собой, когда придет их время. Все якобы должно в конце концов встать на свои места, вернуться на круги своя, утрястись. Уверенность в этом - лучшая терапия от истерии и паники. Поэтому формируется неперспективное видение событий: "В некотором смысле, мы не верим в Год 2000. Когда люди говорят о планах, платформах, предсказаниях для 2005, 2010 или 2020, мы действительно не верим им. Это не будущее, это выдумка. Это другой мир, потому что для нас символический разрыв во времени создает символический разрыв в сознании. Единственная вещь, которую мы пытаемся представить - как избавиться от нашей истории, которая слишком тяжела и, к тому же, начинается снова и снова. И мы мечтаем о любом событии, которое пришло бы извне, из другой истории" [Бодрийар 1998]. В таком контексте любые революции и перестройки воспринимаются не как средство для достижения четко поставленных целей (да и самих целей у них чаще всего нет - они полагаются на здравый смысл и логику Истории), а как самоцель, помощь не себе, а Истории. Что именно возводить на обломках разрушенного до основания мира - предпочитают раньше времени не думать.

Другое дело этапные, или стадиальные, модели истории, согласно которым кризис культуры есть необходимый элемент ее динамики, который ведет не к смерти культуры, а к стимуляции дальнейшего развития общества и вслед за которым необходимым образом должно последовать новое возрождение, причем на более сложном и совершенном уровне. При таком понимании хода истории от человека требуется не цепляться за отжившие свое, не отвечающие духу времени идеалы и стереотипы культуры, а найти в себе силы отказаться от них, как от изношенного, потерявшего свою функциональность механизма ("отряхнуть его прах с наших ног"), в пользу идущего на смену нового и обязательно лучшего, полностью отвечающего веяниям времени. Такой глобальный отказ от привычного и накатанного образа и стиля жизни становится залогом и свидетельством духовного роста человека, поскольку упрямое нежелание расстаться с идеями, в истинность которых мы уже давно не верим, и есть та самая духовная деградация культуры: "Угасшая вера, сломанная духовная пружина, властная мысль, потерявшая власть над нами, - все это доказывает, что мы идем вперед. Пусть лучше место останется пустым, чем ставить на это место пружину, которая ржавеет, или ввести в сознание новую истину, в которую мы верим наполовину. К тому же только кажется, что место пусто, и за отсутствием окончательной истины в глубине кроется истина безымянная, которая ждет и призывает" [Метерлинк 1915; 342].

3.
В контексте американской традиции при рассмотрении динамики культуры и истории основное внимание всегда уделяется не столько социальным катаклизмам, сотрясающим устои общества, не столько шоковой терапии, сколько позитивным переменам, благодаря которым неуклонно происходят прогрессивные сдвиги в жизни общества, а будущее стремительно движется нам навстречу. Эти тенденции давно и прочно укоренились в американском сообществе, самом молодом и энергичном из всех существующих, и наиболее четко сформулирована в 1893 г. Фредериком Тернером (советником президентов Т. Рузвельта и В. Вильсона) в понятии границы-фронтира в его программном докладе "Фронтир в американской истории", представленном на ежегодном собрании Американской исторической ассоциации. Фронтир, в концепции Тернера, не только граница между варварством и цивилизацией; жизнь на границе, осознанный выход за пределы освоенного и обжитого жизненного пространства, устремленность в будущее - главное условие динамики, постоянной обновляемости американской жизни, т.е. необходимый фактор её существования, обеспечивающий идеальные условия для духа предприимчивости, экономической активности и технического прогресса.

В отличие от европейской модели кризиса, причины которого усматриваются в том, что перемены принимают революционный или катастрофический характер и, как следствие, ведут к духовному разброду, антагонизму различных классов и слоев общества, крушению надежд, разочарованиям, утрате былых иллюзий, американская модель кризиса связана с идеей ускорения и интенсификации процессов, происходящих в сфере научно-технической, социально-политической и культурной жизни.

Стремительное возрастание глобализации и интенсификации социально-культурных и политико-экономических процессов ведет к перестимуляции культуры, задает сверхнапряженный ритм, в котором общество не всегда готово двигаться к поставленным целям. Подобно локомотиву, несущемуся на всех парах, будущее буквально врывается в нашу жизнь, сметая на своем пути всех, кто не может приспособиться к новым правилам и сценариям игры, отстал от жизни, не находит в себе силы измениться в соответствии с требованиями времени: "Пройдут три десятилетия, оставшиеся до ХХI века, и миллионы обычных, психически нормальных людей внезапно столкнутся с будущим. Граждане самых богатых и технически развитых стран обнаружат, что все труднее идти в ногу с непрерывной потребностью перемен, которая характеризует наше время. Для них будущее наступит слишком быстро" [Тоффлер 1997; 10].

Важно отметить, что американская философия и социология акцентировала свое внимание на тех катастрофических последствиях, которые появляются при переходе социокультурного кризиса в личностный, и пришла к выводу, что крушение традиций и сложившихся жизненных укладов, размытость ценностных ориентиров, ломка социокультурной интегрированности и консолидированности общества неизбежно ведет к смене стереотипов мышления и поведения людей, душевному дискомфорту, понижению уровня жизненной (политической, гражданской, экономической и проч.) активности.

Рассматривая будущее не столько в грандиозной исторической перспективе, сколько с точки зрения психологического дискомфорта, американский социолог Алвин Тоффлер в своем знаменитом трехчастном аналитическом исследовании постиндустриального общества констатирует, что существует некий лимит изменений, которые может вынести человек без ущерба для своего психического и физического состояния: "Менеджеры, обеспокоенные принципами ускорения, непрерывными и комплексными решениями; ученики, затопляемые большим количеством разнообразных фактов и повторяющихся тестов: домохозяйки, сталкивающиеся с вопящими детьми, надрывающимися телефонами, сломанными стиральными машинами, рок-н-ролом из комнат подростков и информацией, поступающей из телевизора, могут обнаружить, что их способность к размышлению и действию крайне ослаблена этими волнами информации" [Тоффлер 1997; 286].

В нашем безумном мире информация обрушивается на человека со всех сторон: крикливые заголовки газетных полос, броские модули уличной рекламы, бесконечная бегущая строка новостей на телевизионных экранах и компьютерных мониторах. Неспособность обработать столь огромный объем сведений из области политики, культуры, экономики, моды и проч. ведет к информационной перегрузке. Современный человек дезориентирован в пространстве рекламы, новостей, биржевых сводок, репортажей с мест катастроф и, как следствие, теряет способность трезво оценивать, где правда, а где ложь, чему можно доверять, а чему - нет, оказывается не способным на рациональное поведение и правильные умозаключения.

Еще в недавнем прошлом информация распространялась крайне медленно и по большей части на уровне слухов, искажавших до неузнаваемости показания настоящих свидетелей (тех, кто действительно видел, слышал, присутствовал), сегодня в эпоху информационного бума, мы имеем возможность получать оперативные сводки с мест событий на протяжении всех 24 часов в сутки в реальном времени. Однако ни видеоряд, ни голос за кадром не утоляют информационного голода, и мы готовы не только перескакивать с одного канала на другой, но и по нескольку раз пересматривать один и тот же ролик с тем же закадровым комментарием (как например, на канале Euronews). Погребенные в глубине media, мы больше не можем сказать, произошло ли что-то на самом деле или нет.

Сегодня человек, живущий в постиндустриальном обществе, стоит перед необходимостью либо принять все более высокий жизненный темп и попытаться справиться со все большим количеством перемен за все более короткие сроки, либо быть выброшенным из жизни, стать лишним. Однако изменяться и перестраиваться могут далеко не все: тем, кому есть чего терять, труднее начинать с нуля, людям пожилым сложнее соответствовать духу времени, чем молодым и активным. У людей, оказавшихся не способными идти в ногу со временем, рождается ощущение никчемности и никомуненужности, беспомощности и растерянности. В сознании людей начинает формироваться принцип "каждый сам за себя" и "каждый сам по себе".

Ситуация усугубляется тем, что от человека требуется принятие нестандартных решений, предполагающих не рутинные действия и привычные, как бы отрепетированные, стратегии поведения, а проявление известной доли самостоятельности и ответственности. Тоффлер не устает отмечать один парадокс: отсутствие в нашей жизни перемен делает ее скучной и постылой, так что мы бессознательно стараемся внести в наши поступки определенную новизну, однако слишком резкие и глобальные изменения перепрограммируют нашу жизнь и могут носить катастрофические последствия для психики: "…если есть излишек ситуаций, которые нельзя запрограммировать, жизнь становится слишком дезорганизованной, утомительной и раздражающей. Конечным пунктом этого процесса является психоз" [Тоффлер 1997; 289].

Современный человек оглушен и растерян в мире, который еще вчера казался привычным и понятным, а сегодня как-то вдруг стал незнакомым и враждебным. Приспосабливаться к новым правилам игры вынуждены практически все, но далеко не каждый находит в себе силы и желание перестроиться и понять, что требуется от него в новых социально-культурных условиях. Бесконечное увеличение социокультурных изменений, стремительное ускорение темпов жизни вызывает у современного человека стрессовое состояние, которое Тоффлер определил как футурошок - ошеломляющую растерянность, вызванную преждевременным наступлением будущего: "Стоит посмотреть свежим взглядом на стремительный темп перемен, который иногда превращает реальность в дикий водоворот событий, как окажется, что многие поразительные и непостижимые вещи стали уже вполне обыденными. Ускорение темпа перемен - это не просто борьба индустрий или государств. Это конкретная сила, которая глубоко вошла в нашу личную жизнь, заставила нас играть новые роли и поставила перед лицом новой опасной психологической болезни. Ее можно назвать "футурошок".

Футурошок - стресс, вызванный стремительным ускорением темпов жизни, вписаться в который современный человек не успевает при всем своем желании. Если раньше будущее воспринималось как далеко отстоящее, имеющее отношение исключительно для грядущих поколений, а потому нечто призрачное и нереальное, то сегодня на фоне всеобщего ускорения жизни и тех процессов, которые происходят в сфере политики, экономики и культуры, создается впечатление, что будущее словно бы стучится в нашу дверь, подстерегая нас у порога, требует считаться с ним, подчиняться его требованиям.

Если раньше более или менее серьезные изменения готовились исподволь и осуществлялись на протяжении целых столетий медленно и постепенно, то сегодня историческое время как будто сжимается, и перемены за несколько лет до неузнаваемости изменяют нашу жизнь, лишая общество привычной устойчивости и стабильности. Чрезмерная активность становится для общества не менее губительной, чем пассивность и уход от решения проблем. Впрочем, об этом в 1934 г. писал и Лев Гумилев, один из ярких представителей этнологии ХХ века, отмечавший, что избыток пассионарности, так необходимой для этногенеза, приобретает саморазрушающий потенциал и ведет к тому, что этнос буквально сгорает от перенапряжения: "…пассионарность - это врожденная способность организма абсорбировать энергию внешней среды и выдавать ее в виде работы. У людей эта способность колеблется настолько сильно, что иногда ее импульсы ломают инстинкт самосохранения, как индивидуального, так и видового…" [Гумилев].

Футурошок - продукт непредсказуемых перемен в обществе, он возникает из-за наложения новой культуры на старую. Это культурный шок в нашем собственном обществе, но с худшими последствиями, чем при столкновении с иными культурами, из-за чего подрываются устои общества, меняются ценности, забываются корни. Симптомами футурошока являются беспамятная враждебность, кажущееся бессмысленным зверство, депрессия и внезапный упадок сил, распространяющееся потребление наркотиков, рост мистицизма, политика нигилизма, тоска по прошлому.

Сталкиваясь с проблемами, человек постиндустриального общества пытается не разрешить возникающие противоречия, а убежать от них. Одни в поисках легких путей и готовых рецептов на все случаи жизни избирают популистские идеи (то, что Тоффлер называет Супер-Упростителями: Коммунистическая угроза, Демократия, Максимализация прибыли и проч.), другие находят выход в маргинальности (наркотиках или терроризме). Суть процедуры суперупрощения в том, чтобы завуалировать цепь болезненных, кажущихся неразрешимыми проблем, создать иллюзию отсутствия недоразумений, скрыть за красивыми фасадами внешнего благополучия уродливую и жестокую действительности.

4.
В конце ХХ столетия европейский постмодернизм предложил еще одну альтернативную модель кризиса, связав его с идеей симуляции и фальсификации истории. Согласно постмодернизму (Ж. Бодрийар, М. Бланшо, Ж. Батай, У. Эко), сама история по своей сути - грандиозная модель симуляции, поскольку не может быть ничем иным, как нашей интерпретацией Истории. В конечном счете, история - всего лишь то, что мы знаем и говорим о пути, пройденном человечеством в ходе своего развития. Но кто сказал, что это знание претендует на полноту, и кто сказал, что это знание достоверно? Рассуждая об Истории, мы оказываемся не только в паутине своей собственной субъективности, но и в плену политической конъюктуры и ангажированности определенными идеями. По мере приближения к современности, мы не просто отдаляемся и отчуждаемся от истории: заменяя оригиналы копиями-симулякрами, мы творим свою Историю, которая имеет мало общего с тем, что свершилось в действительности. То, чем отличается взгляд летописца, являющегося очевидцем и современником определенных событий, от точки зрения историка, по своему усмотрению жонглирующего событиями давно минувших дней, смог замечательно показать в одном из своих последних романов итальянский философ Умберто Эко: "Я был действительно канальей в юные годы. Крал пергамент у своего наставника. Двое суток я счищал текст "Хроники, или Истории о двух царствах", которую Оттон писал на протяжении десятилетий, готовя чистую поверхность для своих каракулей… Через два года Оттон нашел в себе силы воспроизвести заново этот труд по памяти. Но именно в то время, когда Оттон взялся за восстановление "Хроники", император потребовал восславления его геройских свершений, и тогда Оттон начал отдельное сочинение "Деяния Фридриха"… Так получилось, что этот достойный муж одной рукой восстанавливал "Хронику", в которой будущее мира рисовалось грустным, а другой писал "Деяния", в которых будущее мира рисовалось светлым. Невозможно, описывая подвиги своего монарха, не провозглашать, что с его приходом началась новая эпоха, не тяготеть к historia iucunda… Думаешь, проблема только в разночтениях первого и второго текста? Если бы… Я, увы, склонен думать, что в первом варианте "Хроники" будущее мира изображалось как совсем напрочь трагическое. Но чтобы смягчить противоречия на новом этапе писательства, Оттон во втором списке сделался гораздо снисходительнее к нашему миру. И все это на моей совести! Ведь это я соскоблил первую версию. А останься, может, первый вариант в силе, Оттону совесть не позволила бы даже и браться за "Деяния"… Если б я не соскреб эту злосчастную хронику, то Фридрих, глядишь, не совершил бы того, что мы считаем его свершениями" [Эко 2003; 47-48].

Современное состояние культуры в рамках данной концепции также характеризуется появлением отсутствующих сообществ (М. Бланшо), карнавализацией всех сторон жизни (Ф. Мюре), приостановкой (прекращением) событий (Ж. Бодрийар). Наступившая виртуально-карнавальная, "гиперфестивная" эпоха постмодерна производит на свет отсутствующие сообщества самых разных типов. Отсутствующими некоторые сообщества людей можно назвать потому, что, не пережив смерти или распада, они тем не менее на какое-то время покидают место, отведенное им в социальном пространстве, выпадают из обоймы современности, являются глухими к насущным проблемам своей социальной среды, т.е. практически на какое-то время оказываются потерянными для всего остального общества. Отсутствие таких сообществ, как и любых других отсутствующих структур, является значимым: их место остается незанятым, пустующим. Такое зияние в социальной структуре явно нарушает расстановку сил в обществе, устоявшиеся (а потому кажущиеся необходимыми) связи и отношения, т.е. отсутствующие сообщества (в отличие от уже или пока несуществующих) неявно участвуют в социальной жизни, хотя бы тем, что вносят в нее определенный диссонанс. Такие сообщества можно определить и как ускользающие или симулятивные, поскольку подобно симулякрам, они выступают как фантомные объекты, лишенные онтологической основы, не отражающие реальность, а вытесняющие ее неким гиперреальным дублем.

Гиперреальными в наше время становятся даже события: если раньше события (происшествия, неприятности, приключения) случались, то сегодня они оказываются спланированными "постановщиками" и "торговцами" событий (СМИ, политтехнологи, имиджмейкеры и проч. занимаются подготовкой и деланием событий, вместо того, чтобы их освещать или анализировать), оставляющими основную рабочую силу истории без работы. Происходит глобальный и добровольный отказ от реальности и современности, вместо движения к будущему - культурная "музеификация": вместо того, чтобы сначала произойти, а потом стать частью истории и памяти, события теперь сначала становятся частью наследия: "Слово "событийность", оторвавшись от породившего его существительного "событие", перестало обозначать факты, дела, происшествия, неприятности, достойные всеобщего внимания. Единственное, чему не осталось места в мире постановщиков событий, - это само событие, приключение, которое случается нежданно-негаданно. В наше время случай не может рассчитывать на положительные отзывы прессы. Ведь сталкиваться с чем-то непредвиденным крайне неудобно. Торговцы событиями боятся этого как огня. Если за несколько недель до наступления какого-либо действа произойдет действительно нежданное событие, словно в старые добрые времена, его воспримут как скандал, как смертельное оскорбление организаторам… Событийность, эта дешевая аляповатая безделушка, может иметь успех только в отсутствие подлинных событий" [Мюре 2001; 237].

Современное состояние культуры все больше подходит под определение аръергарда: отстав от своего времени, она в равной степени устала как опережать реальность, быть авангардной (да и как обогнать свое время, когда ни одна из его проблем не решена?), так и идти в ногу с ней. Реальность оказывается где-то впереди, бурно меняющейся по своим историческим законам, а культура плетется в хвосте, все подмечая и подметая на своем пути, но уже в виде исторического мусора (остатки угасших идеологий, революционных утопий и контр-утопий, мертвых концепций и гипотез, продолжающих "засорять" наше ментальное пространство). "Экологический императив" постмодернизма требует, чтобы все эти "отбросы истории" были вновь пущены в дело, подвергнуты вторичной переработке. Без этой вторичной переработки форм прошлого, реабилитации прошлого через его имитацию главный принцип постмодернизма - деконструкция - окажется незавершенным. Разрушение прежней структуры (истории, культуры, искусства, общества) - не цель, а средство для создания из обломков старого чего-то нового: "Мы стоим перед дилеммой: либо "останки" и "отбросы" истории погребут нас, либо мы используем их в какой-то "причудливой" истории, которую мы в действительности создаем сегодня. У истории не будет конца, потому что все останки истории - церкви, демократия, коммунизм, этносы, конфликты, идеологии и т.д. - могут использоваться вновь и вновь. Ведь все, что считалось преодоленным историей, в действительности не исчезло, все архаичные и анахроничные формы сохранились, готовы выйти на поверхность" [Бодрийар 2001].

Таким образом происходит выход из привычного для европейцев цикличного времени истории: вслед за распадом прежнего порядка не наступает новой эры или нового цикла, а начинается что-то подобное перетасовке карт или пересборке деталей конструктора. При таком раскладе человек оказывается вне исторического времени (в котором причина порождает следствие, где нет абсолютной необходимости, а есть неопределенность относительно будущего) и попадает в виртуальное безвременье (в котором нет места неопределенности, потому что все события программируются, а их смысл является ожидаемым): "Сегодня мы находимся в середине дефектной истории, истории, которая разрушается… Текущий период демонстрирует нам множество примеров этого деградирующего и исчерпанного повторения первых событий современности [Бодрийар имеет в виду войны, этнические конфликты, националистические и религиозные восстания]. Как таковая, нынешняя эпоха могла бы действительно называться "постсовременной". Она "постсовременна" в том смысле, что ее состояние - это состояние симуляции или событий, для которой единственные подмостки - средства массовой информации. Постсовременные события подобны побочному продукту. Они являются событиями истории, которая больше не способна обновиться, нереальной истории, в которой актеры - не более, чем статисты" [Бодрийар 1998].

Симуляция истории ведет к фальсификации всего того, за что мы ранее боролись и что считали реальным. Превращение мира в знаковую, виртуальную реальность ведет к тому, что проблемы и кризисы становятся порождениями не столько государства, его институтов, индивидов, сколько чисто трансцендентальных структур, таких как секс, деньги, информафия, коммуникация и др. В одной из своих последних книг ("Прозрачность зла", 1990) Жан Бодрийар показал, что болезнетворные индифферентные формы (СПИД, биржевой кризис, компьютерные вирусы, терроризм), будучи порождением масс-медиа, взаимосвязаны и сверхпроводимы, то есть легко переходят одно в другое и имеют не внутрисистемный характер, а предрасположены прорываться наружу.

ХХ век, полный демократических и псевдодемократических преобразований, красноречиво показал, что снятие запретов и отсутствие принуждений не всегда делает человека свободным, ответственным, инициативным. Избавляясь от ложных кумиров, навязанных авторитетов, идеалогий и идеологов, обязательств и обязанностей, норм и правил, регулирующих поведение человека, общество незаметно для самого себя может освободиться от нравственного, социального и политического, не став при этом действительно свободным. Современный человек не лишен прав и свобод, он ими не интересуется, абсолютно равнодушен к ним. И это уже не аполитичность, но трансполитичность (транссоциальность, трансэстетичность, транссексуальность и проч.). Возникает парадоксальная ситуация: протест как активная форма борьбы с тем, что нам навязывается против воли, уходит в прошлое, потому что там, где нет запретов, конфликтов между "хочу" и "можно", препятствий на пути реализации тех или иных потребностей, пропадают вообще всякие влечения и желания. Доступность политики, искусства, секса делают их все менее интересными и востребованными для все более широких слоев населения. Сама власть вынуждена не подавлять желания и потребности человека, используя насилие и принуждение, а стимулировать их и "преформировать"(как говорил Герберт Маркузе в своем эссе "Одномерный человек").

Аннотация
В развитии человечества периоды устойчивости и прогрессивного развития перемежаются периодами нестабильности и духовных потрясений. Понять логику их чередований можно в том случае, если масштаб Истории достаточно крупен. В противном случае любое нестандартное событие можно расценивать как кризисное. В культурологии ХХ в. сложились две концепции кризиса: европейская (кризис как оцепенение, замедление, упрощение культуры, связанное с возросшим влиянием молчаливого большинства) и американская (кризис как реакция на интенсификацию жизни, стремительное ускорение культурных процессов, перестимуляцию). Постмодернизм предложил еще одну, альтернативную модель кризиса, связав его с идеей симуляции. Современное состояние культуры в рамках данной концепции характеризуется появлением отсутствующих сообществ, карнавализацией всех сторон жизни, приостановкой (прекращением) событий.

Цитируемая литература:
Бодрийар 1978: Бодрийар Ж. В тени молчаливого большинства // www.palomar.vladimirpeople.com/public.html
Бодрийар 1998: Бодрийар Ж. В Тени Тысячелетия, или Приостановка Года 2000 // www.anthropology.ru/ru/texts/baudrill/shmill.html
Бодрийар 2001: Бодрийар Ж. Иллюзия конца, или Прекращение событий // Социологическое обозрение. Т. 1. № 1. 2001.
Бубер 1995: Бубер М. Проблема человека // Бубер М. Два образа веры. М., 1995.
Гумилев: Гумилев Л. Этногенез и биосфера Земли //www.gumilevika.ru
Метерлинк 1915: Метерлинк М. Погребенный храм // Метерлинк М. Собр. Соч. в 5-ти т. М., 1915. Т. 3.
Можейко 2002: Можейко М.А. Вечное возвращение // История философии. Энциклопедия. Минск, 2002.
Мюре 2001: Мюре Ф. После истории // Иностранная литература. 2001. № 4.
Нордау 1995: Нордау М. Вырождение. М., 1995.
Осанов 2005: Осанов А.А. Отсутствующие сообщества как феномен современной эпохи // Социально-экономические проблемы современной России и пути их решения. Владимир, 2005.
Тоффлер 1997: Тоффлер А. Футурошок. СПб., 1997.
Эко 2003: Эко У. Баудолино. СПб., 2003.



к списку публикаций Осанова А.



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Октябрь 2020    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика