ОСАНОВ А. ОТСУТСТВУЮЩИЕ СООБЩЕСТВА

АЛЕКСЕЙ ОСАНОВ
ОТСУТСТВУЮЩИЕ СООБЩЕСТВА
КАК ФЕНОМЕН СОВРЕМЕННОЙ ЭПОХИ

// Социально-экономические проблемы современной России
и пути их решения. Владимир, 2005



We are the hollow men / Мы полые люди,
We are the stuffed men / Мы чучела, а не люди.
Leaning together / Склоняемся вместе -
Headpiece filled with straw. Alas! / Труха в голове,
Our dried voices, when / Бормочем вместе
We whisper together / Тихо и сухо,
Are quiet and meaningless / Без чувства и сути,
As wind in dry grass / Как ветер в сухой траве
Or rats' feet over broken glass / Или крысы в груде
In our dry cellar / Стекла и жести
T.S. Eliot "The hollow men" / Т.С. Элиот "Полые люди" (1925)



Переход мирового сообщества на новый, пост(супер-)индустриальный тип социального развития не мог избежать возникновения в нашей жизни ряда острых противоречий как политико-экономического, так и социально-культурного характера. Большинство этих противоречий, по-видимому, следует отнести к конфликту между мощным потенциалом современного общества и его репрессивным, даже деструктивным использованием. Деструктивный потенциал современных процессов социального развития во многом связан с наличием в постиндустриальном типе общества элементов и институций (труд, капитал, производство, информация, урбанизация и др.), не только детерминирующих, но и децентрирующих человеческое существование, не только укрепляющих социальную базу, но и разрушающих ее. Наиболее угрожающие из них обусловливают понижение "потребительской стоимости" свободы, отлучение субъекта от собственного существа, появление "отсутствующих" сообществ, замкнувшихся в своей культурной эмиграции на "игре в бисер", культивировании искусственной, оторванной от жизни духовности, академической учености, гипертрофированной нравственности, либо превратившихся в одномерное молчаливое большинство, в тени которого чахнут любые попытки преобразования и совершенствования человека и мира.

Классическая, а отчасти и неклассическая, философия, настаивая не устойчивости, целостности, самотождественности мира и человека, предпочитала не замечать и не поднимать этих проблем. Их легитимизация стала возможной благодаря смене философского дискурса, наблюдавшейся на протяжении всего прошедшего столетия и состоящей в пересмотре многих традиционных философских концепций в ином методологическом ключе, в том числе и с точки зрения их адаптации к современному, постнеклассическому, пониманию сущности человека и тех отношений с миром и другим человеком, в которые он вступает.

Отсутствующими некоторые сообщества людей в духе европейской постмодернистской философии и социологии (Ж. Батай, Ж.-Л. Нанси, М. Бланшо, Ж. Бодрийар, Ж. Лакан, У. Эко, Ж. Деррида) мы в праве назвать потому, что не пережив смерти или распада (не перестав существовать), они тем не менее на какое-то время покидают место, отведенное им в данном социальном пространстве, выпадают из обоймы современности, являются глухими к насущным проблемам своей социальной среды, т.е. практически на какое-то время оказываются потерянными для всего остального общества.

При этом любое описание общества, не принимающее в расчет ее потерянных составляющих, будет неполным и неверным. Отсутствие определенных сообществ, как и любых других отсутствующих структур, является значимым: их место остается незанятым, пустующим. Такое зияние в социальной структуре явно нарушает расстановку сил в обществе, устоявшиеся (и потому кажущиеся необходимыми) связи и отношения, т.е. отсутствующие сообщества (в отличие от уже или пока не существующих) неявно участвуют в социальной жизни, хотя бы тем, что вносят в нее определенный разлад, диссонанс.

Типология отсутствующих сообществ весьма разнообразна: на одном полюсе находятся многочисленные "кастальские" сообщества высоколобых интеллектуалов (маргиналы и аутсайдеры, добровольно обрекающие себя на самоотсутствие, авангардисты, далеко опередившие основную массу современников, отнюдь не спешащую следовать за ними), отшельники, обособившиеся от всего остального сообщества (киновии, коммуны, каббуцци), на другом - их полная противоположность - обезличенные массы.

Заумный (т.н. "птичий") язык, которому интеллектуальная элита училась на протяжении прошедшего столетия, осваивая труды неклассической (феноменология и экзистенциализм) и постнеклассической (деконструктивизм и постструктурализм) философии, озадачивающий и раздражающий своей неподатливостью человека "со стороны", ярко выраженная программность и гипертрофированная эпатажность действий различного рода авангардных школ и группировок, декларированные в бесчисленных манифестах и частично реализованные на практике в виде художественных и внехудожественных акций (хэппенинги, перфомансы, инсталляции), оригинальность и маргинальность богемной тусовки - все это позволяет в известной степени описать специфику тех или иных "кастальских" сообществ современной эпохи, пусть даже и существующих, но в неких виртуальных мирах, культивирующих в себе страсть к одиночеству, желание стать "чудовищным исключением" из правил (Ж. Жене), слишком далеких от реалий жизни, не понятых и не принятых обществом.

Смысл и язык работ Хайдеггера и Гуссерля, Дерриды и Бодрийара запределен для понимания даже весьма образованного человека с нефилософской специальностью. И дело тут вовсе не в том, что читатель недостаточно умен, нередко он умен, но абсолютно не подготовлен к восприятию подобного научного или художественного микродискурса. Соответственно, в глазах бесхитростного и не особо искушенного общественного мнения такая философия (неклассическая и постнеклассическая), такое искусство (актуальное) и такая мода (альтернативная), равно как и все, что непонятно и неузнаваемо, воспринимаются как явления совершенно чужеродные, для умственной деятельности чрезвычайно утомительные и вызывают только раздражение и неприятие. Для современной же интеллектуальной элиты такая философия и искусство становится чем-то вроде игры в бисер и по большей части либо предназначается для внутреннего пользования, либо расходится среди университетских преподавателей, подобно тому, как коллекции модной одежды от всемирно известных кутюрье совершенно невозможно представить себе вне подиума, где поразительной красоты манекенщицы их не носят, а всего лишь демонстрируют.

Цитата:
Одинокий воин в безрадостном информационном поле; пресноводная рыба в морской воде; островитянин, оснащенный собственным компактным переносным необитаемым островом… одинокий представитель цивилизации среди дикарей, увы, недостаточно наивный, чтобы претендовать на роль миссионера, потому что его "бисер" не имеет ценности в глазах дикарей, а ничего кроме этого нелигитимированного бисера, у нашего миссионера нет [Мартынчик, Палажченко].

Закончилась эпоха авторитарного социализма, в которую немногочисленные диссиденты тяготились тем, что были вынуждены или скрывать свое мнение от посторонних или "писать в стол", однако современные "игроки в бисер", перестав быть нелегальными и избавившись от ярлыка "буржуазные", не только утратили свой нонконформизм, неактуальный сегодня (парадокс, который отмечает даже директор петербургского музея нонконформизма, Марина Колдобская), но и как-то легко и непринужденно смирились со своей самодостаточностью и продолжают писать для себя и для "своих", словно живут по принципу "Мне (нам) никто не нужен", не испытывают потребности во внешнем мире, в тех, кто существует за пределами их научной или художественной тусовки, весьма многослойной, но отнюдь не многочисленной. Так и получается, что сегодняшний ученый или писатель без тени смущения и самоиронии даже в собственных глазах предстает как человек, играющий сам с собой, или

Цитата:
… просто пишущий человек. Не исключающий читателя, но и не навязывающий себя ему. Текст создается для самого автора - чтобы воспользоваться приращением смысла, возникающим в ходе диалога с языком - чтобы пристальнее увидеть - или сохранить - или понять - или поиграть, сидя в купе поезда на Петербург [Уланов].

И тут уже в обществе появляется не просто индивидуум, который робко лепечет: "Я никому не нужен" или самонадеянно заявляет: "Мне никто не нужен", а целые сообщества тех, кто разводит руками: "Никто никому не нужен". Оказавшись в зоне практически абсолютной никомуненужности, отдельные представители "кастальского" меньшинства так и остались несвоевременными, не став актуальными, являются сегодняшними, но никак не современными. Разумеется, никомуненужность не то же самое, что никчемность: речь идет не о неспособности к чему-либо, а о невостребованности и непонятости обывателями. Представители кастальских сообществ никому не нужны только во внешнем мире, за пределами своей среды, в определенных же кругах они пользуются и известностью, и популярностью, иногда даже авторитетом.

Не менее сложна ситуация с обезличенными сообществами: и аморфно-пассивная масса, покорно идущая на поводу у власти, и предельно агрессивные в своем безразличии ко всему социальному массы, и безумствующая толпа, готовая к любому созидательному и разрушительному действию, и неуловимые мобильные флэш-мобы, являются не только отсутствующими, но и неописуемыми (нельзя или очень трудно описать то, что не имеет референции).

Понятие массы в европейской философской мысли по традиции, идущей от Ф. Ницше, О. Шпенглера, Х. Ортеги-и-Гассета, используется для обозначения наиболее пассивной и аморфной части общества (т.н. "молчаливого большинства") и, в паре с понятием элиты, давно и прочно вошло в одну из самых распространенных бинарных оппозиций социологии. В русской религиозной философии начала ХХ века (В. Иванов, С. Булгаков, Н. Бердяев) понятие массы (легиона, ассамблеи) также входит в состав бинарной оппозиции, но уже в паре с понятием соборности. В контексте американской социологии (А. Тоффлер, Г. Маркузе, Т. Роззак, Э. Фромм и др.), начиная с середины ХХ века, понятие массы активно используется как для обозначения возникшего в постиндустриальном обществе социального "мейнстрима", так и для характеристики самого социального типа данного общества ("массовое общество", "одномерное общество"). Наконец, в дискурсе постмодернистской философии (Ж. Бодрийар, М. Бланшо), не признающей оппозиционность как таковую, массы изнутри подтачивают и уничтожают само общество, выступая в качестве симулякра социального и социальности.

В отличие от марксистского учения о "революционных массах", призванных и способных творить историю, европейская социология ХХ века целиком и полностью возлагает эту обязанность на плечи элиты, особо оговаривая, что в пределах бинарной оппозиции масса - элита, оба понятия выходят за рамки социальной дифференциации (не совпадают с делением общества на социальные классы). Связаны они скорее с определенным аспектом психологической реальности, а именно: с установками личности на тот или иной тип мышления и поведения. В этом смысле критериями, руководствуясь которыми можно разграничить представителей элиты и массы, будут: наличие определенных жизненных принципов, способность отстоять свои идеалы и убеждения, желание изменяться, способность критически оценивать себя и других, готовность возложить на себя ответственность за свою судьбу и судьбы других людей и др. Безволие и стадность, отсутствие индивидуальности и оригинальности унифицируют отдельных представителей массы, стирают различия между ними, превращая в покорное и безропотное молчаливое большинство, главными признаками которого, как отметил в своей работе "Восстание масс" испанский философ Х. Ортега-и-Гассет, являются посредственность, пассивность, "радикальная" неопределенность и интеллектуальный герметизм:

Цитата:
Масса - всякий и каждый, кто ни в добре, ни во зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же "как и все", и не только не удручен, но доволен собственной неотличимостью… те, кто не требует ничего <от себя> и для кого жить - это плыть по течению, оставаясь таким, каким он ни на есть, и не силясь перерасти себя [Ортега-и-Гассет].

В оппозиции масса - элита маркированным членом является понятие элиты. Масса как таковая лишена онтологической основы и, в силу своей пассивности, несознательности и обезличенности, сама по себе, независимо от сознательных и активных социальных структур, существовать не в состоянии: она есть социальная патология, отклонение от нормы.

Человек массы - маленький и незаметный, посредственный и заурядный. Он не заблуждается в отношении самого себя и вовсе не считает себя совершенным или идеальным, но успокаивается тем, что не хуже других, что такой же, как все. И это не удивительно: довольный своим положением, массовый человек не желает перемен и не способен меняться, с благодарностью и покорностью принимает все, что перепадает ему от властьпридержащих. Становясь частью массы, человек приносит ей в жертву все, что имел (прежде всего свои интересы), и обрекает себя на самоотсутствие: взамен утраченной индивидуальности, независимости, воли и способности к принятию решений, у него развивается апатия, нерешительность, безволие, стадность:

Цитата:
Хорошо овцам, - думал Сантьяго, - ничего не нужно решать. Может быть, поэтому они и жмутся ко мне. Им вообще ничего не нужно - были бы вода и корм. И покуда он знает лучшие в Андалузии пастбища, овцы будут его лучшими друзьями. Пусть дни не отличимы друг от друга, пусть время от восхода до заката тянется бесконечно, пусть за всю свою короткую жизнь они не прочли ни одной книги и не понимают языка, на котором люди в городах и селах пересказывают друг другу новости - они будут счастливы, покуда им хватает воды и травы. А за это они щедро отдают человеку свою шерсть, свое общество и - время от времени - свое мясо [Коэльо].

Подобно стаду, масса является ведомой, и подобно стаду, ей нужен пастух, пастырь, поводырь, который полностью взял бы на себя бремя заботы о своих подопечных, подарил им спокойствие и уверенность если не в сегодняшнем, то в завтрашнем дне, дал тихое и смиренное счастье, освободил от сомнений и страданий. Собственно, в этом и состоит смысл происходящей в массовом сознании подмены таких неравноценных понятий как счастье, благополучие, довольство, с одной стороны, и свобода, возможность открыто заявить о своей позиции, право выбора, с другой. Эта подмена основывается на подспудном убеждении в том, что счастье - это и есть свобода: свобода от необходимости выбирать и принимать решение, нести ответственность за содеянное и помысленное, свобода от обреченности на сомнения и неуверенность в правильности своего поступка.

К середине ХХ столетия становится очевидным: противостояние масса - элита потеряло былую остроту и актуальность. Масса не нашла в себе ни сил, ни желания идти за элитой, становиться подобно ей ответственной за происходящее, стремиться к саморазвитию; элита, со своей стороны, оказалась не способной манипулировать массой, направлять в нужное русло ее энергию (потому что последней у массы практически нет) и идет у толпы на поводу. Более того, наступившая эпоха тоталитарных режимов и последующего посттоталитаризма не могла не внести свои коррективы в смысловое поле многих традиционных категорий социологии и политологии. Не избежало этого и понятие элиты: прежнее содержание стерлось, и постепенно избранность начинает ассоциироваться не с незаурядными качествами, отличающими отдельную личность, а с принадлежностью к привилегированному социальному (а именно властьпридержащему) классу. На место направляющей духовной элиты пришла элита управляющая (политическая и экономическая), харизматиков сменили менеджеры. Горизонтальная бинарная оппозиция (масса -элита) вытесняется вертикальной (власть - масса): из социального полюса, каким была элита, власть превращается в верхушку общества. В этих условиях масса уже воспринимается не как социальная патология, а как норма, потому что само общество стало массовым.

Понятия "массовое общество", "одинокая толпа", "одномерный человек" отнюдь не новы. Их и многие другие американская социология (А. Тоффлер, Г. Маркузе, Д. Белл, Т. Роззак, Э. Фромм и др.), начиная с середины ХХ века, активно использует для обозначения возникшего в постиндустриальном обществе социального "мейнстрима", более или менее стандартные интересы и потребности которого преформируются, т.е. развиваются системой в предварительно заданном, нужном ей направлении и таким образом, что, благодаря использованию нетеррористических средств контроля над массовым сознанием, неуклонному повышению уровня жизни и росту благополучия, любая форма социального протеста воспринимается как нечто иррациональное и неразумное:

Цитата:
В условиях повышающегося уровня жизни неподчинение системе кажется социально бессмысленным и уж тем более в том случае, когда это сулит ощутимые экономические и политические невыгоды и угрожает бесперебойной деятельности целого…Ситуация [удовлетворения стимулированных обществом же потребностей] снижает потребительскую стоимость свободы; нет смысла настаивать на самоопределении, если управляемая жизнь окружена удобствами [Маркузе 1990; 2, 64-65].

Рядовой представитель такого общества - это не самостоятельно действующий персонаж истории, а всего лишь подставное лицо: власть везде и всюду утверждает, что действует в интересах народа, но на самом деле лишь прикрывается его именем. Неоконформизм массового общества проявляется не только в пассивном принятии навязываемых правил поведения, но и в способности испытывать эйфорию в условиях тотальной несвободы: массовый человек чувствует себя свободным только в том случае, если его освобождают от необходимости выбирать, сомневаться в правильности своего решения, нести ответственность за совершенное. Как ни парадоксально, но такая несвобода носит вполне демократический характер и является весьма комфортабельной и удобной для одномерного человека.

В условиях, когда замкнувшаяся в себе духовная элита перестала быть сколь бы то ни было могущественной силой, когда власть по сути дела не противопоставляет себя массе, а возглавляет ее и представляет, сама масса оказалась хоть и не победителем, но единственно оставшимся на поле игроком. Превратившись из послушного и покорного стада в агрессивно настроенные по отношению к любому начинанию большинство, масса стала массами, угрожающими уже не просто поглотить избранное меньшинство, а уничтожить социальное как таковое, потому что не элите как внешнему противнику противостоят массы, а изнутри подтачивают самые основы общества.

В отличие от необузданной толпы, способной в любой момент высвободить свои потенциальные возможности, у масс за душой нет никаких скрытых сил. Единственная сила масс - сила молчания, способная поглотить и нейтрализовать все социальное и политическое. Не случайно Ж. Бодрийар, сравнивая массы с черными дырами, описывает их с помощью понятия имплозии:

Цитата:
Массы функционируют скорее как гигантская черная дыра, безжалостно отклоняющая, изгибающая и искривляющая все потоки энергии и световые излучения, которые с ней сближаются. Как имплозивная сфера ускоряющегося пространственного искривления, где все измерения вгибаются внутрь самих себя и свертываются в ничто, оставляя позади себя такое место, где может происходить только поглощение [Бодрийар].

Уже Х. Ортега-и-Гассет ("Восстание масс"), а позднее Ж. Бодрийар ("В тени молчаливого большинства") показали, чем грозит обществу ситуация, при которой аморфная и пассивная масса, не расставаясь с привычным ей стадным типом мышления и существования, перестает быть легкоуправляемой: прежде послушное орудие системы, молчаливое большинство постепенно выходит из-под контроля и становится не просто не проницаемой для любого воздействия извне (манипулирование, управление, убеждение), но и, в свою очередь, превращается в силу, поглощающую или уничтожающей все инородное:

Цитата:
Молчаливое большинство плюет на все - ему лишь бы только залезть вечером в свои домашние тапочки… И пусть тебя не вводит в заблуждение то, что оно не открывает рта, -- в конечном счете это оно, молчаливое большинство, устанавливает законы. Оно правильно живет: как следует жрет, работает столько, сколько надо. От своих руководителей оно требует надлежащей отеческой заботы и соответствующих гарантий безопасности, а также удовлетворения потребности в небольшой, а потому и неопасной, дозе каждодневных иллюзий [Шарли-Эбдо].

Власть сохраняет за собой лишь видимость влияния над таким обществом, и о том, что она продолжает манипулировать им уже не может быть речи. Зато возрастает влияние молчаливого большинства на жизнь общества: не будучи способной генерировать новые идеи и искать выходы из создавшихся тупиковых ситуаций, масса становится чем-то в высшей степени имплозивным: нейтрализует и впитывает в себя всю социальную и политическую энергию общества, не отдавая вовне ничего. В противоположность "красноречивому" молчанию, которое может говорить само за себя лучше слов, позиция масс - это равнодушное ко всему молчание, которое ни о чем не сообщает, более того, накладывает запрет на то, чтобы другие говорили от его имени.
Цитата:

Молчаливое большинство - это не сущность и не социологическая реальность, это тень, отбрасываемая властью, разверзнувшаяся перед ней бездна, поглощающая ее форма. Текучее, неустойчивое, податливое, слишком быстро уступающее любому воздействию скопление, характеризующаяся гиперреальным конформизмом, крайней степенью пассивности туманность[Бодрийар].

Пробить стену равнодушного молчания инертной и пассивной массы невероятно трудно, быть может даже сложнее, чем, используя популистские методы, превратить его в прежнее молчаливое одобрение. Очевидно, что современная цивилизация видит больше выгоды в последнем и, дабы обезопасить себя от возможной конструктивной критики со стороны сильных и опасных оппонентов, начинает поощрять "подрывную деятельность" в том случае если она измеряется не качественными, а количественными категориями:

Цитата:
Современному обществу повсюду мерещится критика, к которой оно не готово. Чтобы оградить себя от этой опасности, оно само без конца производит и выдвигает на всеобщее обозрение собственных ниспровергателей: лжеоппозиционеров, мнимых диссидентов, поддельных бунтовщиков, эрзац-повстанцев, синтетических мятежников, символических смутьянов, псевдоподстрекателей, полуофициальных нелегалов, умеренных провокаторов, осторожных посягателей на святыни, разрушителей, действующих в рамках закона, зачинщиков правительственных смут, освободителей на твердых окладах, фрондеров на час и сорвиголов с министерскими портфелями. Именно с этими силами наступившая эпоха начала войну против свободы …[Мюре 2001; 225].

Такие карманные лжеоппозиционеры могут даже и не подозревать о том, что они являются не более чем марионетками в чье-то сложной игре, и до поры до времени наслаждаться видимостью свободы и плюрализма. Контроль над обществом вновь обретается благодаря тому, что, подобно молчаливому большинству, власть вбирает в себя все, что должно и могло бы ей противоречить.

В своей заметке "Глаза дуче", опубликованной испанским еженедельником "Эль Паис" ("El Pais"), итальянский философ и журналист Умберто Эко доказывает на примере политической ситуации, сложившейся в Италии при Сильвио Берлускони, что в условиях информационного режима у правительства нет нужды заставлять политических противников молчать или бросать их в тюрьму: оппозицией можно манипулировать, даже не прибегая к цензуре или искажению ее слов. Достаточно использовать механизм такой риторической фигуры как "уступка":

Цитата:
Если внимательно смотреть все выпуски теленовостей, можно убедиться в том, что после объявления какого-либо проекта сторонники правительства никогда не выступают первыми, перед членами оппозиции. Всегда происходит наоборот: во время обсуждения какого-либо закона сначала объявляются его положения, затем слово предоставляется представителю оппозиции со всеми его аргументами против. После этого появляются сторонники правительства и высказывают положительные доводы. Результат обсуждения оказывается само собой разумеющимся: прав всегда тот, за кем осталось последнее слово [Эко].

Тем, кто следит за политическими баталиями своей страны не трудно будет сделать вывод, что подобной уловкой пользуется не только администрация Берлускони, но и любое правительство вообще. Смысл этой риторической фигуры заключается в том, что с ее помощью любой информационный режим воспринимается как "позитивный". Еще бы! Искусственным образом создается впечатление, что каждый несогласный можно свободно и открыто заявить о своем мнении. От власти не требуется искажать слов своих противников, нужно лишь уметь подать имеющуюся информацию в нужном ключе.

Становясь агрессивными и неуправляемыми, массы превращаются в безумствующую толпу, способную и даже предрасположенную к "прямому" действию, готовую без сожаления крушить и ломать, без пощады преследовать и ниспровергать, бездумно возвеличивать и превозносить. Толпа импульсивна и сверхвозбудима, балансирует на грани всеобщего уныния и истерического энтузиазма. Пребывать в таком взвинченном и возбужденном состоянии постоянно невозможно, более того, предрасположенность толпы к взрыву, выплеску своей активности требует тонкого и умелого управления: сдержать, если необходимо, или накалить в случае необходимости. Поэтому главное отличие бурлящей и клокочущей, сметающей все и вся на своем пути толпы от пассивной и молчаливо-безропотной массы состоит в том, что ей нужен уже не заботливый пастух, который опекал бы ее как отец семейства своих домочадцев, а вождь, идеолог, руководитель, который умеет направить плещущую через край энергию толпы в соответствии со своими интересами на разрушение чего-то неугодного и созидание своего идеала на обломках прежнего, может быть и вправду несовершенного мира.

Наступившая виртуально-карнавальная, гиперфестивная (Ф. Мюре) эпоха постпостмодерна продолжает производить все новые типы отсутствующих сообществ. Многие из них можно было бы назвать ускользающими и симулятивными, поскольку подобно симулякрам, они выступают как фантомные объекты, лишенные онтологической основы, не отражающие реальность, а вытесняющие ее неким гиперреальным дублем. Симуляционными они являются потому, что это сообщества тех, кто изначально лишен сообщества - одинокие и чужие друг другу люди, которых объединяет потребность в принадлежности к какому-либо (часто всё равно к какому именно) сообществу, нахождения при том или ином сообществе, под его опекой и наблюдением, участия в любых формах деятельности, дающих иллюзию общности. В таком обществе человек ценится не столько как личность, субъект, сколько как один из добровольных волонтеров, вольных стрелков, часть "живой толпы", а рациональная универсальная социальность сплоченных внутри сообщества индивидов уступает место социальности контакта, множества временных связей.

Красноречивым примером множащихся симуляционных сообществ сегодня могут служить флэш- (мгновенные) или смарт-(умные) мобы (толпы). Движение флэш-моба распространилось по всему миру подобно эпидемии: от Нового света до Европы, от мегаполисов и столиц (Нью-Йорк, Цинциннати, Рим, Лондон, Амстердам) до провинции. Робкие попытки привить флэш-моб на российскую почву следуют одна за другой, пока без особого успеха, но с обнадеживающей настойчивостью.

Флэш-моб - это сочетание спонтанности и действия, носящее откровенно провокативный и в то же время, подобно парадоксальной интенции В. Франкла, абсурдистский, нарушающий привычный ход жизни характер. Молодой человек от 20 до 35 лет, не желающий унифицироваться с безликой массой, но при этом не готовый и не способный бунтовать в одиночку, самостоятельно, жаждущий получить свою порцию адреналина от участия в экстриме, но только "вместе со всеми" - таков рядовой участник флэш-моба.

Для окружающих то, чем занимаются флэшмоберы - глупости, для самих участников акций - это форма социального протеста, сравнимая с оплеухой общественному вкусу и всеобщей закомплексованности и зашоренности. Участие во флэш-мобе требует определенной смелости: не каждый готов обратить на себя внимание, хотя в толпе совершать абсурдные поступки гораздо легче, чем в одиночку.

Цитата:
Представьте себе, что в теплый летний полдень вы сидите на скамейке в парке. Внезапно неизвестно откуда рядом вырастает толпа, поднимает небольшую скульптуру и исчезает. А теперь представьте, что вы - человек из этой толпы, часть живой, физически существующей общины. А еще лучше представьте, что у вас есть хорошая идея и вы сами организуете такую общину. Наша цель - облегчить появление "умных толп" и построить вокруг них сообщество [http:// www.flocksmart.com].

Собираемые буквально за несколько часов путем объявлений на интернет-форумах и рассылок по электронным адресам, "мгновенные" толпы действительно являются ускользающими - их появление и поведение в тех или иных общественных местах непредсказуемо, не поддается отслеживанию и контролю со стороны общества, покой которого они нарушают, и органов правопорядка. Именно это, по мнению одного из идеологов флэш-моба, Говарда Рейнгольда, и делает "мгновенную" толпу потенциально дестабилизирующей силой, которая, несмотря на ускользание от активно-деятельного вмешательства в общественную жизнь, способна стать участником новой социальной революции и пошатнуть былое влияние молчаливого большинства.

Цитируемая литература:
Eliot T.S. Selected Verse / Элиот Т.С. Стихотворения и поэмы. М., 2000.
Бодрийар Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального
Коэльо П. Алхимик // www.lib.ru
Маркузе Г. Одномерный человек. Исследование идеологии Развитого Индустриального Общества. М., 1994.
Мартынчик С., Палажченко Н. Особенности провинциальной никомуненужности // Художественный журнал. № 33.
Мюре Ф. После истории // Иностранная литература. 2001. № 4.
Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Ортега-и-Гассет X. Эстетика. Философия культуры. М., 1991.
Уланов А. Писатель как private // Черновик. Альманах литературный визуальный. 1997. № 12.
Фрай М. Арт-Азбука
Эко У. Глаза дуче ("El Pais" 26.01.2004)// www.inosmi.ru
http:// www.flocksmart.com



к списку публикаций Осанова А.



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Октябрь 2020    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика