МУР К. ДУРАК / ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

КРИСТОФЕР МУР
ДУРАК

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА
ВОТ НАГЛЫЙ ШИБЗДИК



Я знаю, что вы думаете: «Чего ради ты, американский романист-комик, взялся барахтаться на глубинах гения вместе с величайшим мастером английского языка, которого знал свет? Ты чего надеялся добиться? Только насикаешь в бассейн и утонешь в собственных мелких амбициях».
Вы думаете: «Шекспир написал идеальную элегантную трагедию, ей никакие добавки не нужны — оставь ее в покое. Ты же облапаешь ее всю своими сальными руками, изгваздаешь сношеньем с барсуками и обезьяньей дрочкой. Ничего святого не осталось».
Ладно, во-первых, — это правда. А во-вторых, я все равно ни за что не поверю, что вы так думаете…
Но вы правы — я действительно пустил псу под хвост всю английскую историю, географию, «Короля Лира» и английский язык вообще. Но в свою защиту — ну-у… на самом деле у меня нет никакой защиты, но давайте я все равно вам намекну, откуда что берется, когда пробуешь пересказать «Короля Лира».
Если вы работаете с английским языком, а особенно — если вы с ним работаете так до собачьего опупения долго, как это делаю я, — почти на каждом повороте вы непременно сталкиваетесь с трудами Уилла. Что бы вы ни желали сказать, выясняется, что Уилл уже это сказал четыреста лет назад — изящнее, четче, лиричнее и, с хорошей точностью, — пятистопным ямбом. Вам просто не под силу совершить то, что сделал Уилл, но можно признать гениальность того, что он сотворил. Однако я не садился писать «Дурака» как дань Шекспиру. Я писал его из глубочайшего восхищения британской комедией.
Началось все с замысла написать роман про шута — английского шута, потому что мне нравится описывать плутов и шельмецов. Первый предупредительный выстрел я сделал несколько лет назад, завтракая в Нью-Йорке с моим американским редактором Дженнифер Брел. Утром, после того как принял слишком много снотворного. (Нью-Йорк выводит меня из равновесия. Я всегда ощущаю себя губкой, промакивающей тревожность со лба всего Нью-Йорка.)
— Джен, я хочу написать книжку про шута. Только не знаю, про шута вообще или про Лирова.
— О, надо писать про Лирова, — ответила она.
— Да будет Лиров шут тогда, — сказал я, как будто скажешь такое — и больше ничего делать не нужно.
После чего моя редактор медленно растаяла на стуле напротив и ее сменила гусеница с кальяном. Она уже говорила только: «Ва-ва-ва-ва-ва», — но за завтрак расплатилась. На все оставшееся утро я вырубился. (Полезный совет деловому путешественнику: если не удается уснуть после второй таблетки, НЕ ПРИНИМАЙТЕ третью.)
В общем, в глубокий угол бассейна я смело нырнул и почти на два года погрузился в Шекспировы труды: живьем на сцене, в письменном виде и на DVD. Посмотрел не меньше тридцати различных постановок «Короля Лира» и честно вам скажу — где-то на середине своих изысканий, послушав, как дюжина разных Лиров неистовствует в бурю и сокрушается, какими недоумками они были, мне уже хотелось самому выскочить на сцену и прикончить старика собственноручно. Ибо хоть я уважаю талант и выносливость актеров, играющих эту роль, и восхищаюсь ими, равно как и красноречием персонажа, есть некоторый предел в выслушивании такого количества нытья, за которым уже хочется записаться в Комитет по включению издевательства над стариками в олимпийские виды спорта. В Стратфорде-на-Эйвоне стоит ввести еще один аттракцион: туристам дозволяется сталкивать королей Лиров с высокого утеса. Знаете, как прыжки с эластичным тросом — только без троса. Эдак вот: «Злись, ветер, дуй, пока не лопнут щеки! [«Король Лир», акт III, сц. 2, пер. Т. Щепкиной-Куперник] Ааааааааа!» — плюх! Благословенное молчание. Ладно, может, и не стоит. (В Стратфорде у них, кстати, уже есть Шекспировский хоспис — для тех, кто поставил галочку в графе «Не быть».)
Как только решишь пересказать «Лира», возникает вопрос о времени и месте, и на него нужно отвечать.
Согласно истории британских монархов («История королей Британии»), составленной в 1136 году валлийским священником Гальфридом Монмутским, настоящий король Леир — если он и впрямь существовал — жил где-то во времена между Платоном и Аристотелем, когда процветала греческая империя, а в Англии и в помине не было никаких замков, тем более — крупных. Страны, на которые в своей пьесе ссылается Шекспир, еще и близко не образовались, а Леир, если уж на то пошло, мог быть всего-навсего вождем какого-нибудь племени, а отнюдь не монархом громадного государства, и ему никак не могла подчиняться сложная социополитическая структура герцогов, графов и рыцарей. Замком его была бы от силы земляная крепость. В пьесе Шекспир упоминает греческих богов, и легенды действительно гласят, что отец Леира Бладуд — свинопас, прокаженный и король бриттов — ездил в Афины за духовными наставлениями, а вернувшись, выстроил в Бате храм богине Афине, где поклонялся ей и занимался некромантией. Леир же королем стал как бы по умолчанию, когда от Бладуда начали отпадать разные части тела. Битва за души верующих между христианами и язычниками, которую я изображаю в «Дураке», вероятно, могла иметь место где-то между 500 и 800 годами н. э., а не в воображаемом Карманом XIII веке.
Стало быть, со временем у нас загвоздка — и применительно не только к истории, но и к языку. (На временные рамки пьесы и сам Шекспир положил с прибором, похоже, ибо в одном месте шут у него оттарабанивает длинный список пророчеств и заключает: «Это пророчество сделает Мерлин, потому что я живу до него» [Там же, пер. М. Кузмина]. Такое чувство, что Уилл здесь просто отшвырнул перо и сказал: «Я понятия не имею, что тут вообще происходит, — ляпну-ка галиматью посмачнее, посмотрим, прокатит или нет».) Никто, судя по всему, не знает, на каком языке люди разговаривали во глубине веков, но это был точно не английский. Хотя у Шекспира он элегантен и во многом революционен, для современного английского читателя он по большей части звучит как иностранный. Посему, преданно следуя за Шекспиром, я отбросил перо и поместил сюжет в более-менее мифическое Средневековье, однако с лингвистическими следами елизаветинской эпохи, современного британского сленга, жаргона кокни (хотя рифмованный сленг остается для меня загадкой) и околесицы, внутренне свойственной мне самому. (Так Карман говорит о «пихабельности» Реганы, а Талия упоминает об изгнании «мазд» из Суиндена — с полной исторической неприкосновенностью.) Тем же пуристам-занудам, которым захочется тыкать пальцем в анахронизмы «Дурака», скажу: успокойтесь, вся книга — анахронизм. Очевидно. Там даже упоминаются «мериканцы» — давно вымершая раса, отчего нынешняя наша современность переносится в какое-то далекое прошлое. («Давным-давно в одной далекой галактике»[1], если вы меня понимаете.) Так и было задумано.
Разбираясь же с географией пьесы, я выбирал те современные места, которые упоминаются в тексте: Глостер, Корнуолл, Дувр и прочее, а также Лондон. Единственный Олбани, который я обнаружил, теперь находится примерно в границах Лондонской метрополии, поэтому Олбани Гонерильи я разместил в Шотландии — главным образом чтобы облегчить доступ в Большой Бирнамский лес и к ведьмам из «Макбета». Песьи Муськи, Грязные Блёвки, Овечий Перепих на Червеедке и прочие городки и деревеньки располагаются исключительно у меня в воображении, только в Уэльсе действительно есть место, которое называется Голова Червя.
Фабула пьесы Шекспира «Король Лир» была заимствована из другой пьесы, поставленной в Лондоне лет на десять раньше. Называлась она «Трагедия короля Леира», и печатный экземпляр ее утрачен. «Король Леир» широко игрался в шекспировские времена, но мы уже никак не узнаем, о чем была эта пьеса, хотя сюжет, говорят, походил на версию Барда, и можно смело предполагать, что Барду она была известна. Ничего необычного для Шекспира в этом нет. Вообще говоря, считают, что из всех его тридцати восьми пьес лишь три основаны на его оригинальных замыслах.
Сам текст «Короля Лира» в известном нам виде собран в 1724 году Александром Поупом из фрагментов и обрывков напечатанных ранее версий. Интересно отметить, что, вопреки трагедийности сюжета, первый английский поэт-лауреат Нейтан Тейт переписал «Короля Лира» со счастливым концом: согласно Тейту, Лир и Корделия воссоединяются, Корделия выходит за Эдгара, и они живут долго и счастливо. Почти двести лет вариант со «счастливым концом» игрался на сцене, пока не появилась «восстановленная версия» Поупа. В «Королях Британии» у Гальфрида Монмутского действительно говорится, что Корделия стала королевой после Леира и правила пять лет. (Хотя, опять-таки, и этому нет никаких исторических подтверждений.)
Кое-кто из читавших «Дурака» изъявили желание вернуться и перечесть «Лира» — вероятно, чтобы сравнить материал исходника с моим вариантом истории. («Что-то не помню в пьесе надругательств над деревьями, но я давно не перечитывал».) Можно, конечно, найти себе способы времяпрепровождения и похуже, но я подозреваю, что и «это путь к безумью» [«Король Лир», акт III, сц. 4, пер. Т. Щепкиной-Куперник]. В «Дураке» цитируются или перефразируются строки и реплики из десятка пьес, и я теперь уже даже не уверен, откуда что взялось. Делал я так преимущественно для того, чтобы побесить рецензентов, которые с неохотой станут цитировать и критиковать пассажи из моей работы, если только их не сочинил самолично Бард. (Однажды рецензент выбранил меня за неуклюжесть стиля, а процитировал при этом одного моего персонажа, который цитировал трактат Торо «О гражданском неповиновении». В жизни звездный час бывает редок; мой случился, когда я указывал рецензенту на его промах.)
Пара слов о предубеждениях Кармана. Я знаю, что в его речи довольно часто Франция, французы и все французское сопровождается эксплетивом «блядь», но это никоим образом не следует интерпретировать как мое собственное отношение к Франции и французам. И то и другое я люблю. Но эмоциональность высказывания была неотразимо притягательна, а кроме того, я хотел передать некоторое поверхностное презрение, которое англичане, похоже, исторически испытывают к французам, — да и, если совсем уж честно, французы к англичанам. Как объяснял один мой английский приятель: «О да, мы ненавидим французов, но нам не хочется, чтобы их терпеть не мог кто-нибудь еще. Они наши. Мы жизнь готовы отдать за их сохранность, лишь бы только и дальше их презирать». Или, по выражению одного моего французского знакомого: «Все англичане гомики; просто некоторые об этом не догадываются и спят с женщинами». Я вполне уверен, что это неправда, но мне показалось, что это смешно. Французы, блядь, — великие, а?
И наконец я хочу поблагодарить всех, кто помогал мне в изысканиях для этой книги. Артистов и весь персонал множества шекспировских фестивалей, на которые я ходил в Северной Калифорнии, — они не дают умереть трудам Барда и без устали представляют их всем нам на задворках Колоний. Всех щедрых и добрых людей в Великобритании и Франции, которые помогали мне отыскивать средневековые памятники и предметы, чтобы я мог совершенно плевать на историческую достоверность, пока писал роман. И, разумеется, великих сочинителей британской комедии, которые вдохновили мой нырок в глубины их искусства: Уильяма Шекспира, Оскара Уайлда, Джорджа Бернарда Шоу, Пелэма Гренвилла Вудхауса, Гектора Хью Манро (Саки), Ивлина Во, «Болванов» (The Goon Show), Тома Стоппарда, «Монти Питонов», Дугласа Адамса, Ника Хорнби, Бена Элтона, Дженнифер Сондерз, Дон Френч, Ричарда Кёртиса, Эдди Иззарда и Мила Миллингтона (который заверил меня, что вполне добродетельно сочинять книгу, в которой я намерен называть героев мудозвонами и говнюками, но я буду выглядеть отстало и неискренне, если не назову парочку дрочилами и пиздюками).
Кроме того, спасибо Чарли Роджерс за терпеливую организацию всей логистики и географики, необходимых для моих изысканий; Нику Эллисону и его приспешникам за управление делами; Дженнифер Брел за чистые руки и выдержку при редактировании; Джеку Уомэку за то, что выводит меня к читателям, а также Майку Спрэдлину, Лисе Гэллахер, Дебби Стир, Линн Грейди и Майклу Моррисону за грязную работу по публикации. О, ну и всем моим друзьям, которые мирились с моими навязчивыми состояниями и чрезмерным нытьем, пока я работал над романом. Спасибо, что не столкнули меня с высокого утеса.
До следующего раза — адьё.


...

Кристофер МурСан-Франциско, апрель 2008 г.



ПРИМЕЧАНИЯ



1. «Давным-давно в одной далекой галактике»
Первая строка начальных титров первого фильма саги американского режиссера Джорджа Лукаса «Звездные войны: Эпизод IV — Новая надежда» (1977), в свою очередь в немалой степени вдохновленной английской эпической поэмой «Беовульф» и легендами Артуровского цикла.



Назад | Оглавление | Вперед



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Октябрь 2018    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика