МУР К. ДУРАК / ГЛУБОКО В ТЕМНИЦЕ

КРИСТОФЕР МУР
ДУРАК

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ
ГЛУБОКО В ТЕМНИЦЕ



— А, мой дурашка, и ты тут? [«Король Лир», акт I, сц. 4, пер. М. Кузмина] — молвил Лир, когда стража втащила меня в темницу. — Сюда его — и уберите руки.
Старик выглядел крепче, живее, сообразительней. Опять вот всеми командует. Только приказ его закончился кашлем, а приступ вылился каплями крови в седую бороду. Харчок поднес ему мех с водой и подержал, пока старик пьет.
— Нам его побить сначала надо, — ответил один стражник. — А потом можешь себе забирать, когда мы его исполосуем вдоль да поперек.
— Это если только вам не надо булочек вот с этим элем, — сказала Кутырь. Она как раз спускалась по другой лестнице с корзинкой. Из-под тряпицы шел ароматнейший пар — пахло свежей выпечкой. Через плечо у стряпухи висела фляга, а под свободную руку был заткнут узел одежды.
— А может, мы и дурака побьем, и булочки у тебя отберем, — сказал стражник помоложе. Явно из Эдмундовых людей — он был не в курсе табели о рангах, принятого в Белой башне. Можно посылать в жопу бога, Святого Георгия и самого седобрадого короля, если так уж неймется, но горе тебе, коли перешел дорожку сварливой кухарке по имени Кутырь: будут тебе песок и личинки во всем, что бы ни ел, пока отрава не отправит тебя на тот свет.
— Я б на твоем месте не стал на такой сделке настаивать, дружок, — молвил я.
— На шуте наряд моего халдея, — сказала Кутырь, — а халдей уж весь продрог у меня в кухне. — Она швырнула узел сквозь решетку в камеру, где сидели Харчок и Лир. — Вот шутовской наряд. Разоблачайся, негодяй, мне пора идти своими делами заниматься.
Стража захохотала.
— Валяй, малыш, скидавай портки, — сказал страж постарше. — Нас горячие булочки с пивом ждут.
Я разделся прямо перед всеми. Старый Лир время от времени возмущался, как будто всем не нассать в башмак, что он там будет теперь говорить. Лучезарно обнажившись до полного ослепления, я вполз в клетку к одежному узлу — стражники отперли замки. Есть! Кинжалы мои на месте, Кутырь их запрятала надежно вместе со всем прочим. Пока она раздавала булочки и пиво, тем самым отвлекая стражников, я ловко облачился и сунул кинжалы под камзол.
К нашим двум стражникам у камеры на запах булочек и эля откуда-то выползла еще парочка. Кутырь проковыляла вверх по лестнице, на ходу мне подмигнув.
— Король грустит, Карман, — сказал Харчок. — Нам им надо песенку спеть и развеселить.
— Да и на хуй такого хуевого короля, — рек я, глядя Лиру прямо в глаза.
— Не борзей, мальчик, — сказал Лир.
— А что мне будет? Подержишь мою маму, пока ее будут насиловать, а потом бросишь ее в реку? А потом и папу убьешь? Ой, погоди — угрозы-то уже пустые, стрый. Ты ведь уже все это совершил.
— О чем ты это, мальчонка? — Смотрелся старик внушительно — словно и не шпыняли его последние дни, как последнего крепостного, не швыряли в узилище, набитое дураками. Словно глядел он в лицо новой опасности.
— О тебе, Лир. Забыл уже, да? Каменный мост в Йоркшире лет двадцать семь назад. Ты с берега позвал крестьянскую девчонку, хорошенькую такую малютку, и держал ее, покуда твой брат, по твоему же приказу, ею не натешится. Помнишь такое, Лир, или за всю жизнь ты сотворил столько зла, что все уже слиплось у тебя перед глазами мерзким черным комом?
Глаза его расширились — наверняка вспомнил.
— Кан…
— Да-да, твой ничтожный братец меня тогда зачал, Лир. А никто не верил моей маме, что ее сынуля — принцев выблядок, и она потому пошла и утопилась в той же речке, куда ты ее в тот день швырнул. А я все это время звал тебя стрыем — кто б мог подумать, так оно и есть.
— Это неправда, — дрожащим голосом промолвил он.
— Всё — правда! Ты сам это знаешь, ветхая котомка [Котомка — мешок, торба. Свинка в котомке часто оказывается котом в мешке или же иной темной лошадкой, поэтому покупать ее не стоит — коты не очень годятся в пищу. — Прим. авт.] костей. Тебе развалиться не дают лишь трухлявая дранка негодяйства да пакля алчности, иссохший ты звероящер.
Четверка стражей сгрудилась у решетки и заглядывала внутрь, точно в камере держали их, а не нас.
— Етит твою… — сказал один.
— Нахальный карапуз, — сказал другой.
— Значит, песенки не будет? — спросил Харчок.
Лир затряс у меня перед носом пальцем в такой ярости, что я видел, как кровь бьется в венах у него на лбу.
— Не смей так со мной разговаривать. Ты меньше мелкого ничтожества. Я тебя из канавы вытащил, и в канаву же прольется твоя кровь по слову моему еще до заката.
— Неужто, стрый? Кровь моя, может, и прольется, но не по твоему слову. По твоему слову братец твой мог умереть. Отец по твоему слову мог умереть. По твоему слову могли умереть твои королевы. А вот этот принцев выборзок по твоему слову ничего делать не будет, Лир. Слово твое мне — бздошный ветерок.
— Дочери мои…
— Твои дочери наверху сейчас грызутся из-за костей твоего королевства. Это они тебя тут держат, древний ты изумок.
— Нет же, они…
— Ты замуровал себе эту темницу, когда прикончил их мать. Они мне сами только что сказали.
— Ты видел их? — Странное дело, в нем, похоже, встрепенулась какая-то надежда — будто я мог забыть и не передать ему хорошие вести от вероломных дочерей.
— Видел? Я их ебал. — Глупо, конечно, что это имеет значение после всех его черных дел, после всех его изуверств и наплевательств: его личный шут трахал его дочерей. Но значение оно имело — к тому ж так я мог хоть чуточку на нем отыграться.
— Нет, — сказал Лир.
— Да? — спросил стражник.
Тогда я встал и немного покрасовался перед своей публикой — ну и стоя удобнее втирать пяткой шлак в Лирову душу. Перед глазами у меня лишь вода смыкалась над маминой головой, в ушах звенели ее крики, когда Лир ее держал.
— Ебал я их обеих, не раз и не два — и со смаком. Пока не начинали вопить, хныкать и просить пощады. На парапетах стен над Темзой, в башнях, под столом в большой зале, а однажды я выеб Регану на блюде свинины перед депутацией мусульман. Гонерилью еб я на твоем собственном ложе, в часовне и у тебя на троне — это, кстати, она предложила. Я их еб перед слугами и, если тебе интересно, еб я их потому, что просили, и потому, что это в самой природе принцесс — быть ебомыми, ибо пакость деянья сего сладка. А они — они это делали, потому что ненавидят тебя.
Пока я так разглагольствовал, Лир выл, стараясь заглушить меня. Но тут зарычал:
— А вот и нет! Они меня любят! Сами сказали!
— Ты их мать убил, сбрендивший вырожденец! Тебя посадили в клетку в твоих же подземельях. Что тебе еще нужно — письменный указ? Я пытался эту ненависть из них выеть, стрый, но некоторые снадобья шуту не по таланту.
— Я хотел сына. А их мать мне не рожала.
— Уверен, знай они об этом, тебя бы так не презирали, а меня так не обслуживали.
— Мои дочери тебя не захотят. И ты их не имел.
— Еще как имел, ей-черной крови сердца. А когда все только началось, каждая, кончая, кричала «папа!». Интересно, почему. Имел, стрый, как не иметь. И они хотели, чтоб ты об этом знал, — именно потому обличали меня перед тобой. О да, я вставлял им обеим.
— Нет! — взвыл Лир.
— И я, — промолвил Харчок с широченной сочной лыбой. — Извиняюсь, конечно, — торопливо добавил он.
— Но не сегодня же? — уточнил один стражник. — Правда?
— Нет, не сегодня, фофан ушастый. Сегодня я их убил.

Французы подошли маршем по суше с юго-востока и нагнали в Темзу флот с востока. Саррейские лорды к югу никакого сопротивления им не оказали, а поскольку Дувр располагался в графстве Кент, части изгнанного графа не только не сопротивлялись, но и объединились с французами и пошли на Лондон. По всей Англии они прошли и проплыли без единого выстрела и не потеряв ни человека. Стража с Белой башни наблюдала костры французов — огромным оранжевым полумесяцем они освещали ночное небо с юга и востока.
Когда в замке капитан призвал всех к оружию, кто-либо из старых рыцарей или оруженосцев Лира, оставшихся верными Курану, приставил клинок к горлу кого-либо из людей Эдмунда или Реганы и потребовал сдаться или умереть. Личную гвардию узурпаторов опоили стряпухи с кухни — чем-то загадочным, но не смертельным. На смерть похоже, но не она.
Капитан Куран отправил ультиматум герцогу Олбанийскому от французской королевы: ежели он не станет выступать против нее, а выступит, наоборот, с ней — сможет вернуться в Олбани, и его силы, земли и титулы никто не тронет. Войска Гонерильи из Корнуолла и Эдмунда из Глостера, стоявшие лагерем к западу от Белой башни, осознали, что с юга и востока их подпирают французы, а с севера — олбанийцы. На стены замка отрядили лучников и арбалетчиков — они держали под прицелами всю корнуоллскую армию, и гонец едва пробился сквозь солдат в панике к их командиру с условием: силы Корнуолла складывают оружие на месте, или же смерть прольется на них таким ливнем, какого они и вообразить себе не могут.
Никому не хотелось умирать ни за Эдмунда, ублюдка Глостерского, ни за покойного герцога Корнуоллского. Оружие сложили все — и маршем организованно отошли на три лиги к западу, как велено.
За два часа все и решилось. Из почти тридцати тысяч человек, занявших поле у Белой башни, погибла едва ли дюжина, да и те — Эдмундова гвардия, не пожелавшая сдаваться.
Четверка наших стражников разлеглась по всему каземату в неудобных позах. Выглядели все вполне мертвыми.
— Неебическая какая-то отрава, — сказал я. — Харчок, попробуй-ка дотянуться до ключника.
Самородок просунул лапищу сквозь решетку, но охранник валялся слишком далеко.
— Надеюсь, Куран знает, что мы здесь.
Лир заозирался — из глаз его опять брызгало безумие:
— Что это? Капитан Куран здесь? И мои рыцари?
— Конечно, Куран здесь, где ж ему быть? Судя по трубам, взял замок, как и замысливалось.
— Так все твое глумилище — для отвода глаз? — спросил король. — Иль ты за что взбесился так? [Парафраз реплики Корнуолла, «Король Лир», акт II, сц. 2, пер. А. Дружинина]
— Все за то же, старый хрыч, но я устал базлать, дожидаясь, пока чертова отрава подействует. А ты — по-прежнему какашка в молоке сердечных чувств [Аллюзия на фразу леди Макбет, «Макбет», акт I, сц. 5, пер. Б. Пастернака], как я и говорил.
— Нет, — отвечал старик, будто мой гнев для него действительно что-то значил. Он вновь закашлялся — с такой натугой, что в награду за усилья поймал целую горсть крови. Харчок посадил его удобнее и вытер лицо. — Я король. Не тебе меня судить, дурак.
— Я не просто дурак, стрый. Я твой племянник, сын твоего брата. Ты же заставил Кента его прикончить, правда? Единственный приличный мужик в твоей свите, а ты превратил его в наемного убийцу.
— Нет, не Кент. Другой, даже не рыцарь. Щипач, он предстал перед судом. Это его Кент прикончил. Я отправил Кента за убийцей.
— А ему это по сию пору не дает покоя, Лир. Ты и отца своего щипачу приказал убить?
— Мой отец был прокаженный некромант. Я не мог позволить, чтоб такой урод правил Британией.
— Вместо тебя то есть?
— Да, вместо меня. Да. Но убийцу я не подсылал. Он сидел в келье, в Батском храме. Подальше от чужих глаз, где никто его не видел. А я не мог взять трон, покуда он жив. Но я его не убивал. Жрецы его просто замуровали. Отца моего убило время.
— Ты замуровал его? Живьем? — Меня трясло. Совсем было решил, что сумею простить старика, раз он так страдает, но кровь теперь билась у меня в ушах неумолчным прибоем.
В подземелье эхом раздались шаги. Я поднял голову — в свете факелов в темнице возник Эдмунд.
Пнул одного бесчувственного стража, оглядел всех так, словно только что обнаружил, что ему в «Уитабикс» мартышка надрочила [«Уитабикс» — британские пшеничные батончики из спрессованных хлопьев такого вкуса и консистенции, что, по общему убеждению, мартышкина дрочка их сильно улучшает. — Прим. авт.].
— Вот незадача-то, а? — молвил он. — Полагаю, тогда мне придется тебя самому грохнуть.
Он нагнулся и стащил со спины одного стража арбалет, вставил ногу в стремя и взвел тетиву.



АНТРАКТ
(За кулисами с актерами)


— Карман, мерзавец, ты загнал меня в комедию.
— Ну, кое для кого она — она.
— Увидев призрака, я решил, что трагедия нам обеспечена.
— Знамо дело, куда ж без окаянного призрака в трагедии.
— Но тут ошибочное опознание, вульгарность, мелкотемье, нехватка мыслей — не может быть, что это не комедия. Я для комедии не одет, я весь в черном.
— Да и я, однако вот они мы оба.
— Значит, это комедия.
— Черная комедия…
— Так и знал.
— По крайней мере, для меня.
— А вообще трагедия?
— Окаянный призрак же предвещал, нет?
— А неуместные трах и дрочба?
— Блистательный обманный маневр.
— Ты меня за дурака держишь.
— Извини, но нет. В следующей сцене тебя ждет сюрприз копейщика.
— Значит, меня убьют?
— К вящему довольству публики.
— Еть с маком!
— Но есть и хорошие вести.
— Ну?
— Для меня это по-прежнему будет комедия.
— Господи, ну ты и докука.
— Должна быть пьеса крайней, не актеры, старина. Давай-ка подержу тебе занавес. У тебя были какие-то планы на тот серебряный кинжал? На после того, как тебя не станет, то есть?
— Окаянная комедь…
— Трагедии всегда оканчиваются трагедией, Эдмунд, а жизнь меж тем продолжается, нет? Зима усобиц наших неизбежно обратится в блистательную весну новых приключений [Парафраз реплики Глостера, «Ричард III», акт I, сц. 1, пер. Г. Данилевского]. Опять же — не для тебя.

— Я никогда не убивал королей, — промолвил Эдмунд. — Как считаешь, я прославлюсь?
— Твои герцогини тебя милостями не осыплют, если ты убьешь их отца, — сказал я.
— А, эти… Как и стража, обе вполне мертвы, я боюсь. На военном совете перед битвой изучали карты, выпили вина — и обе рухнули с пеной у рта. Жалко.
— Стража-то не мертва. Их просто опоили. Придут в себя через день-другой.
Он опустил арбалет.
— Так и госпожи мои лишь спят?
— О нет, вот они-то как раз вполне мертвы. Я дал каждой по два пузырька — в одном настой целебных трав [«Король Лир», акт IV, сц. 4, пер. М. Кузмина], в другом вода. Всю снотворную отраву Кутырь извела на стражу, поэтому на несмертельную замену пошел бренди. Если бы кто-то из сестер решил явить к визави милосердие, по крайней мере одна осталась бы жива. Но, как ты сам выразился, жалко.
— Отлично ты все разыграл, дурак. Но я все равно должен броситься к ногам королевы Корделии и просить у нее пощады — пусть знает, что в этот кошмарный сговор меня вовлекли супротив моей воли. Может, удастся сохранить титул и земли Глостеров.
— Мои дочери? Мертвы? — сообразил вдруг Лир.
— Ох, закрой хлебало, старик, — сказал Эдмунд.
— Они годные были, — печально вымолвил Харчок.
— А если Корделия узнает, что ты на самом деле натворил? — осведомился я.
— Что и подводит нас к нынешней кульминации, нет? Ты уже не сможешь рассказать Корделии, что произошло.
— Корделия, единственная верная мне дочь! — взвыл Лир.
— Да заткнись же ты на хуй! — рявкнул Эдмунд. Снова поднял арбалет и прицелился сквозь прутья решетки в Лира. Но вдруг отступил на шаг и, похоже, сбил себе прицел — из груди его с глухим стуком вдруг пророс мой метальный кинжал.
Эдмунд опустил арбалет и посмотрел на рукоять.
— Ты же сказал — сюрприз копейщика.
— Сюрприз, — ответил я.
— Ублюдок! — рыкнул ублюдок. Вновь изготовил арбалет для стрельбы, нацелив его уже на меня, но второй кинжал я отправил ему в правый глаз. Тетива сделала «памм», и тяжелая стрела с треском отрикошетила от потолка, а Эдмунд крутнулся на месте и рухнул на груду стражи.
— Шибенски, — выдохнул Харчок.
— Тебя вознаградят, шут, — молвил Лир. Голос его был хрипл от крови. Король закашлялся.
— Ничего не надо, Лир, — ответил я. — Ничего.
И тут в темнице раздался женский голос:


— Воронам на башнях
Скоро жрать дадут:
Эдмундом повеяло —
Слюнки у них текут.


Призрак. Она стояла над телом Эдмунда за решеткой, несколько более эфемерная и менее телесная, чем в последний раз. Склонившись, оглядела мертвого ублюдка, затем подняла голову и ухмыльнулась. Харчок захныкал и попробовал спрятать голову за седой гривой Лира.
А король старательно отмахивался от нее, но призрак проплыл сквозь решетку и утвердился перед королевским носом.
— Ай-я-яй, Лир, папу своего замуровал, а? Не стыдно?
— Не мучь. Оставь в покое, дух, меня [Парафраз реплики Кента, «Король Лир», акт V, сц. 3, пер. Б. Пастернака].
— И маму своей дочки замуровал, ай-я-яй, — не унимался призрак.
— Она была мне неверна! — вскричал старик.
— Неправда, — сказал призрак. — Верна.
Тут я сел на каменные плиты пола. В голове у меня воцарилась необычайная легкость. От убийства Эдмунда и так подташнивало, но это…
— Затворница в Песьих Муськах была твоей королевой? — спросил я. Мой собственный голос звучал в ушах где-то очень далеко.
— Она была колдунья, — ответил Лир. — И путалась с моим братом. Я ее не убивал. Я бы не смог этого вынести. Я заключил ее в йоркширский монастырь.
— Когда ее замуровали, ты, считай, убил ее! — закричал я.
Лир отпрянул, ведь я сказал правду.
— Она была неверна, она и там спуталась с местным мальчишкой. Я не мог вынести, что она с другим.
— И ты приказал, чтобы ее замуровали живьем.
— Да! Да! А мальчишку повесили. Да!
— Гнусное чудовище!
— И сына мне она к тому ж не подарила. А я хотел сына.
— Она подарила тебе Корделию, твою любимицу.
— И она была тебе верна, — сказал призрак. — Пока ты не изгнал ее.
— Нет! — Старый король опять попытался разогнать призрака руками: — Ты — дух, я знаю. Когда ты умерла? [«Король Лир», акт IV, сц. 7, пер. Б. Пастернака]
— Еще как верна. Да и сын у тебя был. Уж много лет, как есть.
— Не было у меня сына.
— Еще одну сельскую девчонку взял силой — у другого поля боя, на сей раз в Иберии.
— Ублюдок? У меня есть побочный отпрыск?
Я заметил, как в холодных ястребиных глазах Лира засветилась надежда, и мне захотелось выбить ее оттуда — как Регана лишила зрения Глостера. Я вытянул из ножен последний кинжал.
— Да, — ответил призрак. — У тебя сын был все эти годы, и ты сейчас лежишь в его объятьях.
— Что?
— Самородок — сын твой, — подтвердил призрак.
— Харчок? — спросил я.
— Харчок? — спросил Лир.
— Харчок, — сказал призрак.
— Па-па! — сказал Харчок. И обнял своего новообретенного папашу так, что вывернулись стариковские руки. — Ой, па! — Затрещали кости, тошнотворно засвистел воздух, вылетающий из влажных сокрушенных легких. Глаза Лира выпучились, а пергаментная кожа стала синеть. Харчок оделил его сыновней любовью за всю жизнь сразу.
Когда сипеть из старика перестало, я подошел к Харчку, отцепил его руки и уложил голову Лира на пол.
— Отпусти его, парнишка. Пусть полежит.
— Па? — поинтересовался Харчок.
Я закрыл стариковские хрустально-голубые глаза.
— Он умер.
— Дрочила! — каркнул призрак. И сплюнул — пузыриком призрачной слюны, что вылетел мотыльком и упорхнул вместе с ветром.
Тогда я встал и развернулся всем корпусом к призраку.
— Ты кто? Какую мерзость сотворили с тобой? И нельзя ли ее растворить, чтобы ты наконец обрела покой? Ну, или по крайней мере съеблась куда-нибудь и никому больше не докучала своими эфирными членами?
— Неправедность исправлена, — молвил призрак в ответ. — Наконец-то.
— Но кто же ты?
— Кто я? Кто я, а? Постучи — и получишь ответ, добрый мой Карман. Постучи по колпаку своему шутовскому и спроси у мыслительной машинки, что обитает в нем, откуль взялось его искусство. Постучи по гульфику и спроси у его крохотного жильца, кто будит его по ночам. Постучи себе в сердце и спроси у духа, пробудившего его к теплу его домашнего очага, — спроси у того нежного духа, что за дух стоит сейчас перед тобой.
— Талия, — вымолвил я, ибо наконец-то сумел ее увидеть. Я опустился пред нею на колени.
— Знамо дело, парнишка. Кто ж еще? — И она возложила руку мне на голову. — Восстань, сэр Карман из Песьих Мусек.
— Но почему? Почему ты ни разу не сказала, что была королевой?
— У него осталась моя дочь, моя милая Корделия.
— А про мою маму ты тоже всегда знала?
— Слыхала разное, да, но не знала, кто был твоим отцом. Пока жила, по крайней мере.
— А почему ты мне о маме не рассказала?
— Ты же был маленький. Такие истории не подобает рассказывать детям.
— Не такой уж и маленький, раз ты меня взяла через бойницу.
— То было потом. Я собиралась тебе рассказать, но он меня замуровал.
— Из-за того, что нас застали?
Призрак кивнул:
— Ему всегда было слишком много дела до чистоты других. Никогда не до своей.
— Было ужасно? — Я пытался ее себе представить — одну, во тьме, при смерти от голода и жажды.
— Одиноко. Мне всегда было одиноко. Если б не ты, Карман.
— Прости меня.
— Какой ты милый, дружок. Прощай. — Она дотянулась до меня сквозь решетку и коснулась моей щеки. Словно легчайшим шелком. — Пригляди за ней.
— Что?
Она поплыла к дальней стене, у которой валялся труп Эдмунда. И молвила, не оборачиваясь:


— Смертельно оскорбив трех дочерей,
Будет король дурак скорей.


— Не-хе-хе-хет! — выл Харчок. — У меня па умер!
— Ничего не умер, — сказала Талия. — Лир не твой отец. Я тебе мозги парила.
Она растаяла наконец совсем, а я захохотал.
— Не смейся, Карман, — обиженно сказал Харчок. — Я теперь круглый сиротинушка.
— А она, блядь, нам даже ключи не передала.

На лестнице раздался топот, и в проеме возникли капитан Куран и два рыцаря.
— Карман! А мы тебя повсюду ищем. Победа за нами, с юга уже подходит королева Корделия. Что с королем?
— Умер, — ответил я. — Король умер.



Назад | Оглавление | Вперед



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Январь 2018    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика