МУР К. ДУРАК / В БЕЛОЙ БАШНЕ

КРИСТОФЕР МУР
ДУРАК

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ
В БЕЛОЙ БАШНЕ



— Дрочила! — каркнул ворон.
Ни хера не помощник в моем скрытном проникновении в Белую башню. Бубенцы себе я набил глиной, ею же зачернил лицо, но никакой камуфляж не поможет, если ворон подымет тревогу. Надо было все-таки заставить стражника подстрелить его из арбалета задолго до того, как я ушел из замка.
Я лежал в длинной плоскодонке, взятой напрокат у паромщика, весь заваленный ветошью и ветками, чтобы выглядеть как обычный плавучий мусор на Темзе. Правой рукой я греб, и холодная вода колола ее иглами, пока вся рука не онемела. Вокруг дрейфовали льдины. Еще одна такая морозная ночь — и я б не греб, а просто взял и вошел в Ворота предателей. Река питала ров, а ров вел под низкую арку и через эти ворота — сквозь них английская знать сотни лет водила родню к колоде палача.
Две окованные железом створки смыкались в центре арки. Ниже уреза воды они были скованы цепью и едва покачивались от течения. А наверху имелся зазор. Вооруженный солдат не пролезет, а вот кошка, крыса или же проворный гибкий шут, не страдающий от избыточного веса, — запросто. Что я и сделал.
Охраны внутри на каменных ступенях не было, но от ступеней этих меня отделяли двенадцать футов воды, а плоскодонка в щель не пройдет. Я сидел на воротах, как мартышка: ничего не попишешь, дураку придется мокнуть. Но мне казалось, что там мелко — глубина фут-другой, не больше, может, и башмаков не замочу. Я разулся и сунул их под камзол, а потом соскользнул по воротам в воду.
Едрическое дрочерство, ну и холодрыга же! Воды всего по колено, но меня пробрало до костей. Сдается мне, мой вход в замок так и остался бы незамеченным, не подумай я сию эмоциональную мысль шепотом:
— Едрическое дрочерство, ну и холодрыга же!
Наверху лестницы меня встретил острый конец алебарды. Довольно злонамеренно он упирался мне в грудь.
— Колом тебе латы, — рек я. — Свершай уже свое гнусное деянье да втащи мой труп туда, где потеплее.
— Карман? — раздалось мне в ответ с другого конца алебарды. — Сударь?
— Я самый, — молвил я.
— Где ты столько месяцев пропадал? И в чем это у тебя вся рожа?
— В глине. Я маскируюсь.
— А, ну да, — сказал йомен. — А чего стоишь? Заходи, погреешься. Чай босиком-то холодно стоять на мокрых камнях.
— Это ты здорово придумал, паря. — Йомен был тот самый, прыщавый — это его я воспитывал на стене, когда Регана с Гонерильей приехали за наследством. — А тебе на посту разве не надо стоять? Долг и все такое?
Он вел меня по булыжному двору, через вход для слуг, в главный замок и вниз, в кухню.
— He-а. Это ж Ворота предателей. Там замок с твою голову. Да и никто не шастает тут. Служба идет себе, добро что не на ветру. Знаешь, на стене как дуло? А ты слыхал, в Башне сейчас герцогиня Регана проживают? Я твоего совета послушался, про ее баратамакли [Баратамакли — проявление трахобельности, от лат. barathrum macelli (букв. — ненасытная утроба). — Прим. авт.] не распространялся. Хоть герцог на том свете и все такое, осторожность не бывает лишней. Но я как-то подсек ее в пеньюаре на галерее у светлицы. Ляжки у этой принцессы, я тебе скажу, хоть куда, пускай меня повесят за такие слова.
— Знамо дело, госпожа прекрасна, и минжа у нее мягка, как лягушачий мех, но тебя повесят даже за непреклонное молчание, коли ты не прекратишь думать вслух.
— Карман, загвазданная ты блохастая чумная крыса!
— Кутырь! Любовь моя! — рек я. — Зловоннопастная ты моя клумба бородавок, как живешь и можешь?
Стряпуха с бычьей кормой попробовала скрыть радость встречи, швырнув в меня луковицей, но при этом щерилась.
— Небось и полной миски ни одной не съел, как у меня из кухни сбежал, а?
— Мы слыхали, ты умер, — сказала Пискля, одарив меня полумесяцем улыбки из-под веснушек.
— Накорми паразита, — молвила Кутырь. — И соскреби эту пакость у него с рожи. Опять со свиньями грешил, Карман?
— Ревнуешь?
— Вот это, блядь, вряд ли, — ответствовала стряпуха.
Пискля усадила меня на табурет у очага и, пока я грел ноги, счищала глину у меня с лица и с волос, безжалостно при этом охаживая меня бюстом.
Ах, милый сладкий дом.
— Ладно, Харчка видал кто-нибудь?
— В темнице, вместе с королем, — ответила Пискля. — Хотя охране знать про это не полагается. — И она подозрительно глянула на йомена, который меня привел.
— Я и так знаю, — ответил он.
— А как же вся королевская рать? Рыцари, стража? В казармах?
— Не-а, — сказал йомен. — В замке караул несли через пень-колоду, пока не вернулся Куран. На каждую стражу капитаном поставил рыцаря из благородных, а с новенькими назначал в караул кого-нибудь из стариков. Под стенами столько войск табором стоит, что яблоку негде упасть — к западу части Корнуолла, к северу Олбани. Говорят, герцог-то Олбанский со своими в палатке живет, а в замок — ни ногой.
— Это он мудро — тут столько гадюк развелось. А что принцессы? — спросил я у стряпухи. Из поварской она не выходила, но отлично знала, что творится во всех замковых закутках.
— Не разговаривают оне, — сообщила Кутырь. — Еду им носят в прежние покои, где еще девочками жили. Гонерилья — в восточной башне главного замка, а Регана у себя в светелке на южной стене. На обед в полдень сходятся, только если болдырь этот, Глостер, кушать соизволят.
— Ты можешь меня к ним провести? Незаметно?
— Могу зашить в молочного поросенка и послать.
— Это мило, но мне и вернуться бы впотай хотелось. А на след из подливки сбегутся все кошки и собаки замка. К несчастью, я с таким уже имел дело.
— Ну, можем переодеть тебя халдеем, — предложила Пискля. — Регана требует, чтоб мы ей кметей слали, а не девок. Ей нравится их изводить, покуда не заплачут.
Я вперил в Кутырь стальной взор:
— А почему ты это не предложила?
— Уж очень мне охота зашить тебя в молочного поросенка, шельма изворотливая.
Кутырь, изволите ли видеть, много лет единоборствовала с глубочайшей нежностью ко мне.
— Ладно, — вздохнул я. — Халдей так халдей.

— А знаешь, Кармашек, — сказала мне Корделия в шестнадцать, — Гонерилья с Реганой говорят, что моя мама была чародейка.
— Это я слыхал, солнышко.
— А коли так, то я этим гордиться буду. Это же значит, что ей не нужна была сила никакого паршивого мужчины. У нее своя была.
— И ее изгнали, нет?
— Ну да. Или утопили — толком никто не рассказывает. Папа запрещает о ней расспрашивать. Но я к тому, что женщина ведь и сама может быть сильной. А ты знал, что колдун Мерлин отдал свою силу Вивиане в обмен на ее милости и она сама стала великой колдуньей и королевой? И усыпила Мерлина в пещере на сто лет за все его старанья?
— Мужчины таковы, бяша. Осыпаешь их милостями, а потом и глазом моргнуть не успеешь, а они уж храпят в пещере, что твои медведи. Так устроен мир, золотко.
— А ты так не делал, когда мои сестры осыпали тебя милостями?
— Ничем таким они меня не осыпали.
— А вот и осыпали. Много раз. Все в замке это знают.
— Мерзкие сплетни.
— Ну ладно. Тогда так: насладившись милостями женщин, чьи имена останутся неназванными, ты тоже засыпал?
— Ну-у… нет. Но я и свои волшебные силы никому не отдавал. Или королевство.
— А отдал бы, правда?
— Так, довольно болтовни про колдунов и прочее. Давай-ка мы лучше сходим в часовню и снова обратимся в христианство, что скажешь? Харчок вылакал все причастное вино и сожрал крошки гостий, когда отсюда выперли епископа, поэтому, я прикидываю, достаточно благословен, чтобы вернуть нас в лоно и без духовенства. Христовым телом он потом отрыгивался неделю.
— Ты меняешь тему.
— Проклятье! Нас разоблачили! — вякнул Кукан. — Будешь знать, гадюка с закопченною душой. Вели его высечь, принцесса.
Корделия рассмеялась, освободила Кукана из моего кулака и двинула меня им в грудь. Даже став старше, она сохранила в себе слабость к марионеточным заговорам и справедливым воздаяньям вертепа.
— Ну, шут, признавайся — если истина в тебе не издохла за ненадобностью и в забвении. Отдал бы ты свои силы и королевство за милости дамы?
— Это смотря что за дама будет.
— Скажем, я?
— By? — молвил я, изогнув брови на манер чистейших, блядь, французов.
— Oui, — ответила она на языке любви.
— Ни малейшего шанса, — рек я. — Да я захраплю, не успеешь ты объявить меня своим персональным божеством, а ты, разумеется, это сделаешь. Таков уж мой крест. И храпеть я буду глубоким сном невинного младенца. (Ну, или глубоким сном глубоко омилостивленного невинного младенца.) Подозреваю, что наутро тебе придется мне напоминать, как тебя зовут.
— Ты не спал после того, как мои сестры тебя имели, я точно знаю.
— Ну, угроза жестокой посткоитальной смерти заснуть, пожалуй, не даст.
Она переползла ко мне поближе по ковру.
— Ты несносный лжец.
— Как, говорила, тебя кличут?
Она треснула меня по голове Куканом и поцеловала — мимолетно, однако с чувством. То был единственный раз.
— Я заберу и твою силу, и твое королевство, шут.
— Верни мне мою куклу, безымянная шалава.

Светлица Реганы оказалась больше, чем я помнил. Довольно роскошная круглая комната с камином и обеденным столом. Мы вшестером внесли принцессин ужин и сервировали. Регана была вся в красном, по своему обыкновению, а белоснежные плечи ее и иссиня-черные волосы в оранжевых отблесках пламени согревали взгляд.
— Или, может, лучше за шпалерой поныкаешься, Карман?
Мановеньем руки она отправила остальных вон из комнаты и закрыла дверь.
— Я же головы не подымал. Откуда знаешь, что это я?
— Ты не заплакал, когда я на тебя орала.
— Окаянство, мог бы и сообразить.
— И среди халдеев ты один был в гульфике.
— Свет под спудом не удержишь, а? — Она меня до крайности раздражала. Ничем, что ли, ее не пронять? Как будто посылала за мной и теперь в любой момент ждала. Эдак никакой радости ни от украдки, ни от маскировки. Меня подмывало сообщить, что ее обвели вокруг пальца и отхарили Харчком, — посмотреть, как отреагирует, но увы — кое-кто из стражи оставался верен ей, и я не мог поклясться, что после такого она не захочет меня убить. (Кинжалы свои я оставил у Кутыри на кухне — да и что они против взвода йоменов?) — Так что, госпожа моя, как твое утро?
— На удивление неплохо. Похоже, скорбь мне к лицу. Или траур, или война — я не уверена, что. Но аппетит у меня недурен, а цвет лица по-прежнему румян. — Она взяла ручное зеркальце и оглядела себя. Поймав в нем мое отражение, повернулась: — Но что ты, Карман, тут делаешь?
— О, верность присяге и все такое. У самых наших ворот, блядь, французы, вот я и решил, что надо бы вернуться защищать дом и очаг. — Вероятно, лучше не вдаваться в подробности, зачем я здесь, поэтому я продолжал: — Ну и как война движется?
— Причудливо. Дела государства причудливы, Карман. Не рассчитываю, что дурак разберется.
— Но я королевских кровей, киска. Ты не знала?
Она отложила зеркальце — казалось, сейчас же расхохочется.
— Глупенький дурашка. Если бы знатностью можно было заразиться от прикосновения, ты б давно уже стал рыцарем, не так ли? Но увы — ты по-прежнему беспороден, как кошачья какашка.
— Ха! Некогда — быть может. Но теперь, кузина, и в моих венах течет голубая кровь. Вообще-то, у меня есть мысль начать войну и трахнуть кое-какую родню. Полагаю, это излюбленные занятия монархов.
— Чепуха. И не зови меня кузиной.
— Тогда трахнуть страну и поубивать родню? Я благороден меньше недели, этикет еще выучил. А мы с тобой, кстати, и впрямь двоюродные сородичи, киска. Наши папы были братья.
— Быть этого не может. — Регана куснула сушеный плод — их ей на блюдо выложила Кутырь.
— Может. Брат Лира Кан изнасиловал мою мать на мосту в Йоркшире, пока сам Лир ее держал. Я плод неприятного союза. Твой кузен. — Я поклонился. К твоим, язви тебя в рыло, услугам.
— Ублюдок. Могла бы и раньше догадаться.
— О, но ублюдки — сосуды надежд, разве нет? Или не тебя я видел давеча — ты зарезала супруга своего герцога, дабы упасть в объятия ублюдка. Кой, я полагаю, ныне — граф Глостерский. Кстати, как ваш роман? Бурён и пресен, надеюсь?
Тут она села и запустила ногти в свои вороновы власы, будто вычесывала их из черепа.
— О, мне он вполне пригляден, хоть после того первого раза и несколько разочаровывает. Но окаянная интрига меня измотала: Гонерилья пытается затащить Эдмунда в постель, а он не может выказывать мне привязанности из страха утратить поддержку Олбани. А тут посреди всего еще и клятая Франция вторглась. Знала бы, сколько забот у мужа, погодила б убивать.
— Ну-ну, киска, будет. — Я обошел ее сзади и стал растирать плечи. — Розы не сошли со щек, аппетит никуда не делся. Ты по-прежнему пиршество траха. Как только станешь королевой, можно будет всем отрубить головы и пойти наконец вздремнуть.
— Вот в этом-то и незадача. Похоже, я не могу просто надеть корону, весело себе монаршествовать и, ей-богу и ей-Святому Георгию, войти в это гнилое месиво истории. Нет, сперва мне нужно разгромить этих, блядь, французов, потом прикончить Олбани, Гонерилью и, наверное, найти где-то отца и устроить так, чтоб на него упало что-нибудь тяжелое, а то народ меня не примет.
— Про последнего хорошие вести, солнышко. Лир в темнице. Спятил, как дятел, но живой.
— Правда?
— Вестимо. Эдмунд с ним только что вернулся из Дувра. Ты не знала?
— Эдмунд вернулся?
— И трех часов не миновало. Я шел по его следам.
— Ублюдок! Ни словечком не обмолвился, что возвращается, ни весточки не прислал. Я отправляла ему в Дувр письмо.
— Вот это? — Я извлек письмо, оброненное Освальдом. Печать я, разумеется, сломал, но она его узнала и выхватила у меня.
— Как оно к тебе попало? Я отправила с ним Гонерильина человека Освальда и наказала передать лично Эдмунду.
— Ну а я отправил Освальда в Валгаллу для вредителей, и вручение не состоялось.
— Ты его убил?
— Я же сказал тебе, киска, я теперь благородный. Коварный и опасный пиздюк, как и вы все. Но неважно — письмишко-то все равно фильдеперсовый фиал бабочкина блёва, нет? У тебя что, нет советников? Помочь некому? Канцлера какого-нибудь, дворецкого там, епископа захудалого хоть, что ли?
— Никого у меня нет. Все остались в Корнуоллском замке.
— Ой, солнышко, тогда давай кузен поможет.
— А станешь?
— Еще бы. Сперва займемся сестричкой. — Из кошелька на поясе я достал два ведьминых флакончика. — Вот этот красный — смертельный яд. А черный только выглядит ядом — симптомы будут те же, а на самом деле человек проспит по суткам на выпитую каплю. Можешь подмешать пару капель сестрице в вино — скажем, когда соберешься атаковать французов, — и она два дня будет дрыхнуть мертвым дрыхом, а вы с Эдмундом пока своими делами позанимаетесь. И волки сыты, и Олбани поддержит.
— А яд?
— А яд, киска, может и не пригодиться. Ты и так можешь разгромить Францию, забрать себе Эдмунда и обо всем договориться с сестрой и Олбани.
— У меня и так с ними договор. Королевство разделено, как отец постановил.
— Я говорю только, что можно победить французов, получить Эдмунда, а сестрицу при этом не убивать.
— А если мы не разгромим Францию?
— А вот на этот случай есть яд.
— Чего-то херовые ты советы мне даешь, — сказала Регана.
— Погоди, кузина, я еще не добрался до той части, в которой ты делаешь меня герцогом Бакингемским. Мне бы себе хотелось тот убогий дворец, Гайд-Парк. А еще Сент-Джеймс-Парк и обезьянку.
— Совсем ебанулся!
— По кличке Пижон.
— Пошел вон!
Выходя, я стащил со столика любовное письмо.
Скорей по коридорам, через двор и опять на кухню, где гульфик я поменял на халдейские порты. Ладно я оставил Кукана и колпак у перевозчика, ладно отдал кинжалы на сохранение Кутыри, но отказаться от гульфика — все равно что боевой дух утратить.
— Меня едва не погубила его обширность, — молвил я Пискле, вручая ей же переносную берлогу моих мужских пристрастий.
— Еще бы — пустого места столько, что хоть беличьей семейке в гнездо вселяйся, — заметила Пискля и бросила в пустой кисет достоинства горсть грецких орехов.
— Еще хорошо, что на ходу не тарахтишь, как высохшая тыква, — вставила Кутырь.
— Ладно. Возводите поклеп на мое мусьво, если желаете, но придут мусью — я вас защищать не стану. Они противоестественно склонны к публичному совокупленью и пахнут сыром и улитками. Я буду смеяться — ха! — когда лягушатные мародеры вас обеих станут безжалостно совокуплять с сыром.
— А по мне, так и неплохо, — высказалась Пискля.
— Карман, тебе не пора? — сказала Кутырь. — Гонерилье ужин понесли.
— Адьё, — рек я в преддверье гадоедской будущности моих бывших друзей, вскорости — предательских профур, отлягушаченных без всякой жалости. — Адьё. — И поклонился, картинно поднеся длань к челу и сделав вид, что тотчас же лишусь всех чувств. Засим вышел.
(Что греха таить — периодически мне нравится расцвечивать свои входы и выходы мелодрамой. Актерская игра у дурака в крови.)

Покои Гонерильи были меньше Реганиных, но роскошны, и в них горел огонь. Нога моя в них не ступала с тех пор, как Гонерилья вышла за Олбани и уехала из замка, но вернувшись, я понял, что меня там одновременно возбуждает и полнит ужасом. Быть может, под крышкой сознания по-прежнему кипели воспоминанья. На Гонерилье был кобальтовый наряд с золотой отделкой — покроя смелого, должен сказать. Она-то, видать, знала, что Эдмунд вернулся.
— Дынька!
— Карман? Ты что тут делаешь? — Мановеньем она услала халдеев и камеристку, расчесывавшую ей волосы, из комнаты. — И чего это ты так нелепо вырядился?
— Я знаю, — молвил я в ответ. — Бабьи порты. Без гульфика мне как-то беззащитно.
— По-моему, в них ты выше ростом.
У нас дилемма. В штанах выше, с гульфиком вирильнее. И то, и это — иллюзии. У каждой — свои преимущества.
— Что, по-твоему, внушительнее для прекрасного пола, душа моя, — рост или экипировка?
— У твоего подручного — и то и другое, нет?
— Но он… ой…
— Вот именно. — Она куснула хурму.
— Понятно, — сказал я. — Ну так и как с Эдмундом? Все в трауре? — Как там оно так, но чары так или этак действуют, так что перетакивать не станем.
— Эдмунд, — вздохнула Гонерилья. — Мне кажется, Эдмунд меня не любит.
И тут я так и сел перед всем ее сервированным ужином — и задумался, не остудить ли мне пылающее чело в супнице с бульоном. Любит? Говенной, блядь, ссыкливой, блядь, ебической, блядь, любовью? Необязательной, поверхностной, блядь, дешевой, гнилой, блядь, любовью? Это чё? Куда теперь? Камо грядеши? Какого хуя? Любит?
— Любит? — переспросил я.
— Никто меня никогда не любил, — сказала Гонерилья.
— А мама? Мама же тебя наверняка любила.
— Я ее не помню. Лир ее казнил, когда мы были маленькие.
— Я не знал.
— Об этом запрещалось говорить.
— Тогда Иисус? Утешенье во Христе?
— Какое еще утешенье? Я герцогиня, Карман, и принцесса, а то и королева. Во Христе править невозможно. Ты совсем ебанулся? Да Христа же всякий раз придется из комнаты выводить. Первая же твоя война или смертная казнь — и за непрощение тебе пиздец. Иисус хотя бы пальцем погрозит, если кулак не покажет, а попробуй сделай вид, что не заметил.
— Он в своем прощенье безграничен, — сказал я. — Так где-то говорится.
— Там же говорится, что нам тоже полагается. Но я в это не верю. Я так и не простила отца за то, что он маму убил. И никогда не прощу. Я не верю, Карман. Нет там никакого утешенья — и любви там тоже нет. Не верю.
— Я тоже, госпожа моя. Стало быть, Иисуса к бесам. Эдмунд наверняка тебя полюбит, как только вы сблизитесь и ему выпадет случай прикончить твоего супруга. Любви нужно место для роста, как розе.
Или опухоли.
— Он вполне страстен, хотя с той первой ночью в башне не сравнится.
— А ты познакомила его со своими… гм-гм — особыми вкусами?
— Это не покорит его сердца.
— Глупости, солнышко, такому подлецу, как Эдмунд, все к лицу — наверняка он спит и видит, как его шлепает по попе такая прекрасная дама, как ты. Быть может, он изголодался, только робеет попросить.
— По-моему, другая остановила его глаз. Мне кажется, ему приглянулась моя сестра.
«Нет, другая остановила глаз его отца… в самую зеницу вообще-то», — подумал я, но вслух поостерегся.
— Быть может, я помогу тебе разрешить этот конфликт, дынька. — С этими словами я вытащил из кошелька красный и синий пузырьки. Объяснил, что один — для сна, похожего на смерть, а второй — для более неизбывного отдыха. При этом не выпускал из пальцев и кисет, в котором еще лежал последний ведьмин дождевик.
Истратить ли его на Гонерилью? Околдовать, чтобы влюбилась в собственного мужа? Олбани ее, конечно же, простит. Он у нас благороден, пусть сам из благородных. Так Регане достанется мерзавец Эдмунд, раздор между сестрами уладится, Эдмунду понравится быть герцогом Корнуоллским и графом Глостерским одновременно, и все будет хорошо. Конечно, еще остались нерешенные задачи — высадка французов, Лир в темнице и один пригожий шут, чья судьба вилами по воде писана…
— Дынька, — молвил я. — Может, вы с Реганой и поймете друг друга. Если, к примеру, ее усыпить до тех пор, пока ее армия не выполнит свой долг, выступив против Франции. Быть может, милосердие…
Но больше я ничего не успел сказать — в покои вошел ублюдок Эдмунд.
— Это что такое? — молвил он.
— А стучать, блядь, кто будет? — рек я. — Ни манер, ни породы. — Раз я и сам теперь был полупородист, можно было б решить, что моя неприязнь к ублюдку как-то пригаснет. Но нет, как ни странно.
— Стража. Бросить этого червя в темницу, пока я не найду времени с ним разобраться.
Вошли четыре стражника — не замковые. Погонялись за мной несколько кругов по светлице, пока я не запутался в своих халдейских штанинах. Бегать они не давали — должно быть, шили эти порты на кого-то еще меньше меня. Руки мне завели за спину и выволокли из покоев. Покидая светлицу спиной вперед, я успел крикнуть:
— Гонерилья!
Принцесса подняла руки, и стражи остановились.
— Тебя любили, — сказал я.
— О, уберите его отсюда и хорошенько побейте, — сказала Гонерилья.
— Она шутит, — молвил я. — Госпожа пошутила.



Назад | Оглавление | Вперед



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Январь 2018    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика