МУР К. ДУРАК / НА БЕЛЫХ УТЕСАХ

КРИСТОФЕР МУР
ДУРАК

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ
НА БЕЛЫХ УТЕСАХ



...Много-много лет назад…

— Карман, — сказала Корделия. — Ты когда-нибудь слыхал о королеве-воительнице прозваньем Боудикка?
Корделии тогда было лет пятнадцать, и она послала за мной, потому что хотела поговорить о политике. Она раскинулась на ложе, рядом — открытый фолиант в кожаном переплете.
— Нет, бяша, чего она была королева?
— Во даешь! Бриттов-язычников, конечно. Нас. — Лир как раз недавно возвратился в лоно язычества, и Корделии открылся новый захватывающий мир познания.
— А, это все и объясняет. Монастырское образование, любовь моя, — в язычестве я плаваю, хотя, должен сказать, праздники у них потрясные. Беспробудное пьянство в сочетании с оголтелым блудом — и все это в веночках. Кладет на лопатки полночные мессы и самоистязания, но я дурак, что я понимаю?
— Вот, а тут говорится, что она вышибла из римских легионов дерьмо девяти расцветок, когда они к нам вторглись.
— Правда? Так и сказано — «дерьмо девяти расцветок»?
— Я перефразирую. Почему у нас, по-твоему, больше нет королев-воительниц?
— Ну, бяша, война требует быстрых и решительных действий.
— И ты хочешь сказать, что женщина не способна действовать быстро и решительно?
— Ничего подобного я не говорю. Она может действовать с быстротой и решимостью, но сперва подберет себе уместный наряд и обувь, а в этом-то и заключена, как я подозреваю, вся пагуба для потенциальных королев-воительниц.
— Ох, мудистика!
— Готов поспорить, Боудикка жила в те времена, когда одежду еще не изобрели. Тогда королевам-воительницам было легко. Сиськи подоткни да руби головы сколько влезет. Нынче же, предполагаю, скорее эрозия почв страну погубит, нежели женщина выберет себе подходящий костюм для вторжения.
— Большинство женщин. Но не я?
— Разумеется, не ты, бяша. Они. Под «ними» я имею в виду лишь слабовольных прошмандовок вроде твоих сестер.
— Карман, мне кажется, я буду королевой-воительницей.
— Чего? Детского зоосада в Чпокшире?
— Сам увидишь, Карман. Все небо потемнеет от дыма костров моей армии, земля дрогнет под копытами моей кавалерии, короли встанут предо мной на колени с коронами в руках у стен своих городов и будут умолять меня взять их в плен, лишь бы ярость королевы Корделии не обрушилась на их подданных. Но я буду милосердна.
— Как бы само собой разумеется, нет?
— А ты, мой шут, уже не сможешь вести себя как засранец, кой ты есть на самом деле.
— Страх и трепет, любовь моя, — вот все, чего ты от меня дождешься. Страх и окаянный трепет.
— Хорошо, что мы друг друга понимаем.
— Так ты, выходит, намерена завоевать не один королевский детский зоосад в Чпокшире?
— Европу, — отвечала будущая завоевательница мира, словно рекла неприкрашенную истину.
— Европу? — переспросил я.
— Для начала, — подтвердила принцесса.
— Тогда уже пора в поход, нет?
— Ну, наверное. — И Корделия дурацки ухмыльнулась. — Карман, миленький, а ты поможешь мне наряд выбрать?

— Она уже захватила Нормандию, Бретань и Аквитанию, — сказал Эдгар. — А Бельгия в страхе гадит под себя от одного упоминания ее имени.
— От Корделии жди мешок кавардака, если она всерьез за что-нибудь принимается, — молвил я. И улыбнулся, представляя, как она отдает войскам приказы: с ее яростных уст слетают языки пламени, но в этих хрустально-голубых глазах скачут смешливые чертики. Я соскучился.
— О, я предал любовь ее и исхлестал ей сердце в кровь своей упрямою гордыней, — промолвил Лир. С последней нашей встречи он, похоже, обезумел и ослаб еще сильнее.
— Где Кент? — спросил я у Эдгара, не обращая внимания на старого короля. Мы с Харчком обнаружили их на утесе возле Дувра. Все они устроились под меловым валуном, сидели, прижавшись спинами к скале — Глостер, Эдгар и Лир. Глостер тихонько похрапывал, голова его покоилась на плече у сына. Милях в двух от нас курились дымки французского лагеря.
— Отправился к Корделии просить ее принять отца в лагерь.
— А сам чего не пошел? — спросил я Лира.
— Боюсь, — ответил старик. И попробовал сунуть голову под мышку, точно птица, что закрывается крылом от света.
Я был не прав. Хотелось, чтоб он был силен, упрям, самонадеян и жесток. Хотелось видеть в нем то, что цвело буйным цветом, когда он много лет назад бросил маму на камни того моста. Мне хотелось орать на него, унижать его, нанести ему увечья в одиннадцати местах и посмотреть, как он ползает в собственных испражнениях, а гордость и кишки волочатся за ним по грязи. Но мстить вот этой жалкой шелухе былого Лира мне вовсе не улыбалось.
Увольте.
— Пойду вздремну за эти скалы, — сказал я. — Харчок, ты на посту. Разбудишь меня, когда Кент вернется.
— Есть, Карман. — Самородок обошел валун со стороны Эдгара, сел подальше и уставился на море. Если нас атакует армада, он всех нас выручит.
Я же лег и проспал где-то с час. Разбудили меня чьи-то вопли. Я выглянул из-за валунов: Эдгар придерживал отцу голову, а тот стоял на камне — где-то в футе над землей.
— Мы взобрались на крутизну? [Парафраз реплики Глостера, «Король Лир», акт IV, сц. 6, пер. О. Сороки]
— Мы на утесе [Там же, пер. А. Дружинина]. Стойте, господин. Какая жуть — заглядывать с обрыва в такую глубь! Величиной с жука, под нами вьются галки и вороны. А рыбаки на берегу — как маленькие мыши [Там же, пер. Б. Пастернака]. Собаки все — не больше муравьев.
— А лошади? На что похожи лошади? — спросил Глостер.
— Там нет лошадей. Только рыбаки и собаки. И рокот моря на сыпучей гальке теперь беззвучен [Там же, пер. О. Сороки]. Слышите, отец?
— Да. Да, слышу. Пусти же руку. Прощай, мой друг [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник]. Прости меня, Эдгар, сын мой. Владыки боги, от мира отрекаюсь я спокойно! [Там же, пер. М. Кузмина]
С этими словами старик спрыгнул с камня, рассчитывая рухнуть с неизмеримой высоты и разбиться насмерть. Полагаю, он несколько удивился, через мгновенье столкнувшись с землей.
— О боже мой! О господи! — возопил Эдгар, старательно меняя голос. Ему это совершенно не удалось. — А ведь сорвался с обрыва высотою в десять мачт [Там же, пер. О. Сороки].
— Я падал или нет? [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник]
— С той меловой скалы. Взгляни-ка, видишь? Да ты протри глаза [Там же, пер. Б. Пастернака].
— Глаз нету у меня [Там же, пер. М. Кузмина], остолоп. Ты, что ли, сам ослеп? Видишь — кровь, повязки?
— Прости. Но из чего ты сделан, сударь, — из пуха, воздуха, из паутины? [Парафраз реплики Эдгара, там же, пер. А. Дружинина] С такой махины свергнуться сюда — и не разбиться, как яйцо! [Там же, пер. М. Кузмина]
— Стало быть, я умер, — заключил Глостер. Он упал на колени и, похоже, перестал дышать. — Я умер, тем не менее — страдаю, глаза болят, хотя их больше нет. Ужель страданью права не дано искать развязки в смерти? [Там же, пер. Б. Пастернака]
— Все это потому, что он тебе мозги ебет, — сказал я.
— Что? — молвил Глостер.
— Тш-ш, — шикнул на меня Эдгар. — Пародиею этой на прыжок я вылечить его хочу [Там же, пер. Б. Пастернака]. — И громче, отцу: — Это убогий нищий [Парафраз реплики Глостера, там же, пер. О. Сороки], не бери в голову, добрый господин.
— Умер так умер, — сказал я. — Приятно оставаться в мертвых. — И я снова улегся на землю там, где не дуло, и натянул на глаза колпак.
— Иди, посиди со мной, — раздался голос Лира. Я сел и увидел, как король отводит слепца к себе в уголок под валунами. — Пусть тяготы мира скатятся с наших согбенных спин, друг. — Лир обхватил Глостера за плечи и притянул к себе, а сам беседовал явно с небесами.
— Я узнаю, — сказал Глостер. — Ведь это же король [Там же, пер. О. Сороки].
— Король! Король от головы до ног! Гляди, как дрожь рабов моих колотит, когда гляжу на них я [Там же, пер. А. Дружинина]. Что, не видишь? То-то. Потому что ни солдат у меня, ни земель, ни слуг — ведь Глостеров ублюдок к отцу добрей, чем дочери мои, зачатые на простынях законных [Там же, пер. О. Сороки].
— Опять двадцать пять, еб твою мать… — буркнул я, хоть и видел, что слепой старик улыбается. Судя по всему, ему было спокойно в обществе своего монаршего друга: слепота к негодяйской натуре Лира поразила его гораздо раньше, чем Корнуолл и Регана отняли зрение. Его ослепляла верность. Титул слепил глазницы. Это шоры низкопробного патриотизма и притворной праведности. Он любил спятившего короля-убийцу. Я снова откинулся на спину.
— О, дай облобызать мне руку, — сказал Глостер.
— Сначала вытру, — ответил Лир. — Пахнет мертвечиной [Обе реплики — там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник].
— Я ничего не чую — и глядеть мне нечем [Парафраз реплики Глостера, там же, пер. О. Сороки]. Будь ярче солнц слова — не вижу я [Там же, пер. Б. Пастернака]. Я недостоин видеть ничего.
— Как это не видишь? Спятил, что ли? Дела какие, видно и без глаз. Ты ушами гляди: видел ты, как дворовый пес рычит на нищего? И как тот послушно убегает? Вот он, великий образ власти: повиновенье псу, поставленному на должность [Там же, пер. О. Сороки]. Не лучше ли он многих, отказавших бедняку в еде? Заплечник, руки прочь! Они в крови. Зачем стегаешь девку? Сам подставься. Сам хочешь от нее, за что сечешь [Там же, пер. М. Кузмина]. Видишь, Глостер? Видишь, кто достоин, а кто нет? Сквозь рубище худое порок ничтожный ясно виден глазу; под шубой парчовою нет порока! Закуй злодея в золото — стальное копье закона сломится безвредно; одень его в лохмотья — и погибнет он от пустой соломинки пигмея [Там же, пер. А. Дружинина]. Виновных нет! Никто не виноват! Я оправдаю всех: да, друг, я — властен всем рты зажать, кто станет обвинять! Купи себе стеклянные глаза и, как политик гнусный, притворяйся, что видишь то, чего не видишь [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник]. Что я жалок.
— Нет, — вмешался Эдгар. — Это у вас правда светлая сплелася с бредом, рассудок — с помешательством ума! [Парафраз реплики Эдгара, там же, пер. А. Дружинина] Не плачьте, добрый мой король.
— Как не плакать? Когда ты плакать хочешь обо мне, бери мои глаза [Там же, пер. А. Дружинина]. Ведь ты же знаешь, что с плачем мы являемся на свет; едва понюхав воздуха, вопим мы и плачем. Родясь, мы плачем, что должны играть в театре глупом… [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник]
— Да нет же, все будет хорошо и…
Раздался глухой удар, за ним — еще. Кто-то взвыл.
— Сдохни, безглазная башка! [Парафраз реплики Освальда, там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник] — раздался знакомый голос. Я подскочил — и вовремя. Над распростертым Глостером стоял Освальд, в одной руке — окровавленный камень, а из груди старого графа торчал его меч. — Простор неясный женского желанья [Реплика Эдгара, там же, пер. М. Кузмина] ты больше не отравишь. — Он провернул клинок в графской груди. Из старика хлынула кровь, но не послышалось ни звука. Граф Глостер был вполне мертв. Освальд выдернул меч и пнул тело старика на колени Лиру. Тот вжался в валун. У ног Освальда лежал бесчувственный Эдгар. Гнида повернулась в рассужденье вогнать клинок в его позвоночный столб.
— Освальд! — заорал я из-за прикрытья валунов, а сам уже выхватывал метательный кинжал из ножен на копчике. Червь развернулся ко мне с мечом наготове. Кровавый камень, которым досталось Эдгару, он выронил. — Вспомни наши взаимные обеты [Фраза из письма Гонерильи, там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник], — продолжал я. — И дальнейшее истребленье моих соратников заставит меня усомниться в твоей искренности.
— Прочь, навозник! [Там же, пер. М. Кузмин и О. Сорока] Не было у нас никаких обетов. Лживый наглый смерд! [Парафраз реплики Освальда, пер. О. Сороки]
— Муа? — рек я на чистейшем, блядь, французском. — Мы договаривались, что я на блюдечке поднесу тебе сердце твоей дамы сердца — и отнюдь не в неприятном виде потроха, извлеченного из неебабельного трупа.
— Нет у тебя такой власти. И Регану ты не околдовал. Это она меня сюда прислала покончить с сим слепым предателем, кто воспламенял умы против наших сил. А также — доставить вот это. — Из глубин камзола он извлек запечатанное письмо.
— Каперское свидетельство, во имя герцогини Корнуоллской дающее тебе право быть мудаком и гандибобером?
— Твой острый ум ступился, дурак. Это любовная записка Эдмунду Глостерскому. Он отправился в эти края с разведотрядом оценивать численность французских войск.
— Это мой ум ступился? Мой острый ум?
— Да. Он и ступился, — сказал Освальд. — А теперь — ан-гард! — Его, блядь, французский был едва приемлем.
— Ну, — сказал я, картинно кивнув ему. — Это ты верно подметил.
При сих словах Освальд обнаружил, что его схватили за глотку и несколько раз дерябнули о валуны, от чего он лишился меча, кинжала, любовной записки и кошелька с монетами. После чего Харчок поднял управляющего повыше и медленно, однако ж неумолимо принялся сдавливать ему горло. Из вонючей утробы Освальда влажно забулькало.
Я сказал:


— Мой острый ум тебе — что в омут.
Ты схвачен тем, кто Богом тронут.
Вот так вот в наши дни актеры
Ведут беспроигрышные споры.


Такой поворот событий Освальда несколько озадачил — до того, что язык и зенки его удивленно полезли наружу нездоровым манером. Затем он принялся одну за другой сдавать свои телесные жидкости, и Харчку пришлось отвести его от себя, чтобы не замараться.
— Брось его, — промолвил Лир, по-прежнему из-под прикрытия валунов.
Харчок вопросительно глянул на меня. Я пожал плечами так легонько, что легче некуда:
— И впрямь — чего держать эту обтруханную мартышку? Пусть барсуков сношает.
Освальд уже перестал дрыгаться — просто висел в хватке Харчка и капал. Я кивнул подручному, и тот бросил тело управляющего за край утеса, словно яблочный огрызок. А сам опустился на одно колено у тела Глостера.
— Я хотел научить его валять дурака, — проговорил он.
— Да, парнишка, я знаю. — Я не отходил от валунов, давя в себе позыв утешить этого громадного бестолкового убийцу, похлопать его по плечу хотя бы. Из-за гребня над нами донесся шорох, и мне показалось, что я слышу лязг металла о металл.
— А теперь он не только слепой, но и мертвый, — вздохнул Самородок.
— Ешкин шик… — До меня дошло, что это было. Я успел крикнуть вполголоса Харчку: — Прячься, не сопротивляйся и не зови меня, — а сам плашмя бросился наземь.
На гребне появились первые солдаты. «Блин! Блин! Блин! Блядский блинский клятый блин!» — безмятежно размышлял я.
И тут услышал голос ублюдка Эдмунда:
— Глядите-ка, мой шут. А тут у нас что? Что это — не король? [Реплика Глостера, там же, пер. Б. Пастернака] Ловко! Ждет меня награда! [Реплика Освальда, там же, пер. М. Кузмина] Законная добыча! В добрый час [То же, там же, пер. Б. Пастернака.]. Отличный будет заложник, дабы остановить руку королевы Франции и ее орды.
— Неужто сердца ты лишен совсем? — спросил Лир, гладивший своего мертвого друга по голове.
Я выглянул в щель между камней. Эдмунд смотрел на своего мертвого отца так, будто наблюдал крысиный помет на тосте к чаю.
— Н-да, наверное, трагично, но порядок наследования титула определен, а зренья он лишился. Своевременный уход — обычная вежливость. А это что за ваворок? — И Эдмунд пнул своего полумертвого полубрата в плечо.
— Судьбою усмиренный бедняк [Реплика Эдгара, там же, пер. О. Сороки], — ответил Харчок. — Вступился за старика.
— Не бедняцкий это меч, я погляжу. И кошелек не бедный. — Эдмунд подобрал пожитки управляющего. — Они Гонерильина человека — Освальда.
— Ну да, милорд, — подтвердил Харчок.
— И где же он?
— На пляже.
— На пляже? Полез купаться и оставил меч и кошелек здесь?
— Он был отброс, — сказал Харчок. — Вот я его и отбросил. Он твоего старика замочил.
— А, ну да. Неплохо постарался. Ты одолел. — Эдмунд швырнул кошелек Харчку. — Возьми мой кошелек. Живи в достатке [Там же, пер. Б. Пастернака]. Отдашь тюремщику за корку хлеба. Взять их. — Он махнул солдатам на Лира и Харчка. Старик не сразу смог подняться, и мой подручный поддержал его.
— А с телами что? — спросил у Эдмунда капитан.
— Пусть галлы их хоронят. Скорей, в Белую башню. Я уж насмотрелся.
Тут Лир закашлялся — сухо и немощно, однако неостановимо. Будто скрипели несмазанные двери Смерти. Мне показалось, он сейчас рухнет от тоски и больше не подымется. Кто-то из Эдмундовых солдат протянул ему флягу. Кашель вроде бы утих, но стоять и уж тем паче передвигаться на своих двоих Лир не мог. Харчок взвалил старика на одно плечо и понес вверх по склону. Костлявый старческий зад подскакивал на гигантском плече, как на подушке портшеза.
Когда они скрылись, я вылез из своего тайника и подполз к телу Эдгара. Рана у него на черепе была неглубока, но крови вытекло много — с черепами так обычно и бывает. Получившееся в итоге кровавое месиво, видать, и спасло Эдгару жизнь. Я посадил его, оперев спиной о валун, и привел в чувство легким биеньем по мордасам и щедрым плеском воды из бурдюка в лицо.
— Чё? — Эдгар заозирался и потряс головой, чтоб перед глазами прояснилось. Об этом движении он тут же немало пожалел. После чего заметил отчий труп и взвыл.
— Извини, Эдгар, — сказал я. — Это все Гонерильин человек, Освальд. Тебя вырубил, а его зарубил. Харчок удавил цинготного пса и швырнул его с обрыва.
— А где Харчок? И где король?
— Обоих забрали люди твоего брата-вымеска. Послушай, Эдгар, мне надо за ними. А ты пойдешь в стан французов. Передашь на словах.
Глаза Эдгара закатились, и я решил, что он опять лишится чувств, поэтому снова полил его из бурдюка.
— Смотри на меня. Эдгар, ты должен пойти в лагерь французов. Скажи Корделии: идти приступом на Белую башню надо немедленно. Пусть отправляет вверх по Темзе флот, а сушей, через Лондон, — еще отряд. Кент распознает этот план. Перед штурмом пусть трижды протрубят. Ты меня понял?
— Троекратный зов трубы [Парафраз вызова Реганы, акт V, сц. 3, пер. О. Сороки], Белая башня?
Я оторвал спину от сорочки мертвого графа, скомкал и отдал Эдгару.
— На, промокай башку, чтоб кровь остановилась… И скажи Корделии, пусть не медлит из страха за отца. Это я беру на себя.
— Понял, — рек Эдгар в ответ. — Тормозя с атакой, жизнь короля она не спасет.



Назад | Оглавление | Вперед



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Июнь 2018    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика