МУР К. ДУРАК / ПРАВЯТ ДУРАКИ, А ЗОВУТ БЕСНОВАТЫХ

КРИСТОФЕР МУР
ДУРАК

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ



Насмешники — хорошие пророки.
Регана, «Король Лир», акт V, сцена 3, пер. Б. Пастернака



ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ
ПРАВЯТ ДУРАКИ, А ЗОВУТ БЕСНОВАТЫХ



— Дуй, ураган, пока не треснут щеки! Дуй! Свирепей! Ярись! [«Король Лир», акт III, сц. 2, пер. О. Сороки] — ревел Лир.
Старик уселся на вершине холма под Глостером и во весь голос ругался с ветром, как ненормальный. Молния драла в клочья небо раскаленными добела когтями, а гром своими раскатами сотрясал меня до самых ребер.
— Спускайся оттелева, скорбный головою ты штребан! — крикнул я из-под падуба невдалеке. Я вымок до нитки, замерз, и терпения на старика мне уже не хватало. — Право, стрый, помирился бы лучше с дочерьми, а? В такую ночь и умнику, и психу — обоим плохо! [Парафраз реплики шута, там же, пер. А. Дружинина]
— Вы, хляби и смерчи морские, лейте! Залейте колокольни и флюгарки! Вы, серные и быстрые огни, дубов крушители, предтечи грома, сюда на голову! Валящий гром, брюхатый сплюсни шар земной, разбей природы форму, семя разбросай, плодящее неблагодарных! [Там же, пер. М. Кузмина]
Старик умолк, лишь когда ударом молнии раскололо дерево неподалеку. Громыхнуло и сверкнуло при этом так, что и статуя б обделалась. Я выскочил из-под куста и подбежал к королю.
— Да, стрый, в сухом месте святая вода угодников лучше, чем на дворе такой ливень [Парафраз реплики шута, там же, пер. М. Кузмина]. Под кровлей-то сидеть получше, я думаю, чем здесь, под дождем, шататься? [Там же, пер. А. Дружинина]
— Не нужна мне кровля. Валяйте ж ужасную потеху! [Там же, пер. М. Кузмина] Так да свершится вся ваша злая воля надо мной! [Там же, пер. Б. Пастернака]
— У кого есть кровля над головой, у того голова в порядке [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник], — молвил я. — А тебе, стало быть, это не понадобится. — И я стащил со стариковских плеч меховую накидку, швырнул ему свой промокший шерстяной плащик и поскорей удрал обратно под куст, в относительное укрытие тяжелой шкуры.
— Эгей? — недоуменно окликнул Лир.
— Продолжай, будь добр, — молвил я. — Реви всем животом, дуй, лей, греми и жги… [Реплика Лира, там же, пер. А. Дружинина] — как там дальше у тебя было? Я подскажу, коли собьешься.
И он продолжил:
— Чего щадить меня? Пусть боги великие, что гром над нами держат, теперь творят расправу! [Там же, пер. А. Дружинина] Могучий Тор, ты молотом своим разгладь морщины в душе моей! Волны Нептуна, раскатайте мне члены, выдрав их из сочленений! Когти Гекаты, вырвите печенку и сердцем моим отужинайте вволю! Ваал, о вытяни мне все кишки из их нечистого гнилого дома! Юпитер, разбросай ошметки моих мышц по всей земле от края и до края!
Старик прервал тираду, и пламя безумия в глазах его пригасло. Он внимательно посмотрел на меня:
— А тут и впрямь неебически холодно.
— Очевидность дерябнула громом по дороге в Дамаск — рад, что ты это осознал, стрый, — молвил я. Затем распахнул меховую накидку и поманил старика к себе, под куст. Король сполз с вершины, стараясь не оскользнуться в потоках жидкой грязи, и забрался под шкуру. Он весь дрожал, обхватив меня костлявой рукой за плечи.
— Что, холодно тебе? Я сам озяб. Товарищ, где ж солома? [Там же, пер. А. Дружинина] Мой дурачок, часть сердца есть во мне, она тебя жалеет [Там же, пер. М. Кузмина].
— Вестимо, стрый. А я тебе когда-нибудь говорил, что ты очень привлекательный мужчинка? — молвил Кукан, высовывая башку из-под плаща.
Старик расхохотался — и смеялся так, покуда не затряслись плечи и смех не перешел в резкий кашель, настолько затяжной, что я уж стал бояться, не вылетят ли с ним жизненно важные органы. Я высунул руку, поймал в чашечку ладони несколько воды и протянул Лиру попить.
— Не смеши меня, мальчик. Я обезумел от горя и ярости — шуток я не перевариваю. А тебе лучше б отойти в сторонку, чтоб молнией тебя не опалило, когда боги внемлют моему вызову.
— Стрый, я, конечно, прошу прощенья, но ты самонадеянный мудило. Боги не станут охаживать тебя молнией лишь потому, что ты их попросил. Чего ради им так ублажать тебя? Скорей подарят чирей, гнойный и смертельный, а то и неблагодарной дочкой-другой оделят — мы же знаем, как им по душе иронизировать.
— Наглость! — рек Лир.
— О да, с наглостью у богов все в порядке. К тому же, ты призвал их воз и маленькую тележку. Порази кто-нибудь тебя громом — так без клейма на твоей шкуре и не поймешь, кого винить. Надо было одному бросать вызов и часок подождать, а только потом вызывать огонь всей батареи на себя.
Король смахнул с глаз дождь.
— Я отрядил тысячу монахов и монахинь вымаливать себе прощенье, а язычников — забивать целые стада коз, чтобы мне даровали спасенье. Но, боюсь, сего недостаточно. Ни разу не помышлял я о чаяньях своего народа, ни разу не поступал во благо жен или матерей моих дочерей — служил только себе, как богу, и понял, что как бог я не очень милостив. Будь добрым, мой Карман, не то столкнешься лицом к лицу ты с тьмой, совсем как я. А коль доброты недостанет, пьян будь.
— Но, стрый, — молвил я, — мне вовсе нет нужды блюсти осторожность в предвиденье того дня, когда я стану немощен и слаб. Я и так слаб. Но есть и хорошие новости — бога может вовсе и не быть, и ваши злодеянья окажутся сами себе наградой.
— А может, я и не заслужил праведного убиенья. — Лир всхлипнул. — Ни гром, ни дождь — не дочери мои: в жестокости я их не упрекну; им царства не давал, детьми не звал, — повиноваться не должны [Там же, пер. М. Кузмина]. Но вы, угодливые слуги, в помощь злым дочерям вы всей небесной мощью обрушились на голову — такую седую, старую! О, стыдно, стыдно! [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник] Меня наказывают за то, как я обошелся с собственным отцом. Ты знаешь ли, как я стал королем?
— Вытянул из камня меч и убил им дракона, нет?
— Нет, не было такого.
— Клято будь монастырское образование. Тогда хер его знает, стрый. А как Лир стал королем?
— Отец мой — я убил его. Я не заслуживаю благородной смерти.
У меня аж язык отнялся. Больше десятка лет я служил королю, а о таком и не слыхал. Рассказывали, что старый король Бладуд передал королевство Лиру, а сам отправился в Афины, где обучился некромантии. Потом он вернулся в Британию и умер от чумы, поклоняясь богине Минерве в храме города Бат. Но не успел я собрать мысли в кучку, чтоб достойно ответить, как небо расколола молния и осветила громадную тварь, что брела к нам вверх по склону.
— Что это? — спросил я.
— Демон, — ответил старик. — Боги прислали чудище, дабы отомстить мне.
Вся тварь была в какой-то слизи и шла так, будто ее только что слепили из той самой грязи, по которой она ковыляла. Я нащупал у себя на копчике кинжалы, а один вытянул из ножен. Под таким ливнем метать что-либо невозможно — я даже не ручался, что удержу клинок в руке перед броском.
— Меч, Лир, — молвил я. — К оружью, защищайся.
А сам встал и вышел из-под защиты куста. Крутнул в руке Куканом, чтобы рабочий конец его палки встал на изготовку, кинжалом же в другой руке описал замысловатый росчерк под струями дождя.
— Сюда, бес! У Кармана в кармане твой обратный билет в преисподнюю.
И я пригнулся в рассужденье отскочить вбок, когда тварь на меня кинется. Общим очерком зверь напоминал человека, но за ним тянулись долгие склизкие щупальца и с него стекал ил. Едва споткнется, я вскочу ему на спину и тогда попробую скатить его обратно по склону, подальше от короля.
— Нет, позволь-ка мне, — молвил Лир. Он вдруг скинул мокрую шубу и кинулся на монстра, расставив руки, словно бы отдавался ему всем сердцем. — Прикончь меня, безжалостный ты бог, вырви это черное сердце из груди самой Британии!
Я не успел его остановить, и старик рухнул прямо в объятия чудовища. Но, к моему вящему изумленью, хруста выдираемых с корнем членов или чвака мозгов не раздалось. Тварь бережно поймала старика и опустила наземь.
Я уронил руку с кинжалом и робко подался вперед:
— Оставь его, чудовище.
Тварь опустилась на колени и склонилась над распростертым Лиром. Глаза у старика закатились, и он весь подергивался, будто бы в падучей. Зверь перевел взгляд на меня, и я заметил светлые просветы в грязи на его морде. Имелись также и белки у его глаз.
— Помоги, — молвило чудовище. — Помоги перетащить его въ укрытье.
Я шагнул и стер грязь с жуткой морды. Обнаружилось вполне человеческое лицо, но так густо заляпанное грязью, что она стекала даже у него изо рта и пятнала ему зубы. Но все равно — передо мной был человек, а на руках его болтались то ли тряпки, то ли лозы, я не разобрал.
— Помоги бѣдному Тому унести его съ холода, — сказал он.
Я сунул кинжал в ножны, подобрал королевскую мантию и пошел помогать голому и грязному троглодиту тащить старика в лес.

Хижина оказалась весьма невелика — места в ней доставало лишь встать посередине, но огонь был жарок, а старуха у очага помешивала в горшке, от которого пахло вареным мясом и луком. В эту промозглую ночь меня будто коснулось дыханье муз. Лир шевельнулся — впервые за те несколько часов, что миновали после того, как мы его внесли. Возлежал он на топчане, устеленном соломой и шкурами. Его меховая мантия еще курилась паром у огня.
— Я мертв? — осведомился король.
— Нет, стрый, пока нет, но едва не лизнул соленую ржу смерти, — ответил я.
— Бѣгите отсюда! За мною гонится нечистая сила!.. — вскричал голый парняга, отмахиваясь от воздуха у себя перед носом. Я помог ему смыть почти всю грязь, поэтому теперь он был просто угваздан и безумен, а человеческий облик почти что обрел. — Бѣдному Тому холодно!.. О, ду-ди, ду-ди, ду-ди, ду! [Обе реплики — акт III, сц. 4, пер. П. Каншина]
— Знамо дело, мы так и поняли, — сказал я. — Если, конечно, не принимать тебя за сокрушительно здоровенного парнягу, которому от рожденья дан щекотун размером с изюмину.
— Питаюсь я водяными лягушками, жабами, головастиками, ящерицами земляными и водяными, а когда сидящая во мнѣ нечистая сила очень разгуляется, приправляю кушанья коровьимъ каломъ, жру старыхъ крысъ и утопленныхъ собакъ. Пью зеленоватую плѣсень, покрывающую поверхность стоячихъ лужъ; меня гонятъ кнутами отъ одной десятины до другой, сажаютъ въ колодки, бьютъ, заключаютъ въ тюрьмы, а прежде у меня было три пары платья, шестъ рубахъ для прикрытія наготы, конь для верховой ѣзды, а у лѣваго бедра мечъ, чтобы имъ сражаться. О, перестань, мой мучитель, уймись Смолькинъ, уймись, мой терзатель! [Там же, пер. П. Каншина]
— Ѣба-ать… — рек я. — Эта холодная ночь всѣхъ насъ обратитъ въ дураковъ и въ бѣсноватыхъ [Там же, пер. П. Каншина.]. Тьфу ты — я хотел сказать: все мы, видно, одуреем, покуда длится эта ночь! [Парафраз реплики шута, там же, пер. А. Дружинина]
— Я ему бараньего рагу предлагала, — проворчала старуха, не оборачиваясь от очага. — Так нет же, ему лягушек подавай да коровьи лепехи. Больно привередлив для б?сноватого в чем мать родила.
— Карман, — молвил Лир, цепляясь за мою руку. — Кто этот крупный голый малый?
— Злой дух, злой дух; кличет себя бедным Томом [Там же, пер. О. Сороки]. Говорит, за ним бежит диавол [Парафраз реплики Эдгара, пер. А. Дружинина].
— Вот дочери что сделали с несчастным! [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник] Ты отдал все двум дочерям твоим и вот дошел до этого? [Там же, пер. О. Сороки] Что стало с человеком из-за дочек! Ты отдал все? Ты ничего не спас? [Там же, пер. Б. Пастернака]
— А ранѣе я былъ женскимъ угодникомъ, гордившимся умомъ своимъ и сердцемъ. Я завивалъ волосы, носилъ перчатку за околышемъ шляпы, служилъ страстной похоти своей возлюбленной и совершалъ съ нею дѣло мрака; при моемъ разговорѣ было столько же клятвъ, сколько словъ вообще, и я безпечно нарушалъ ихъ передъ лучезарнымъ лицомъ самого неба. Засыпалъ я не иначе, какъ мечтая о сладострастіи, а просыпался, чтобы осуществлять эти мечты. Вино любилъ я сильно, игру въ кости тоже, а любовницъ имѣлъ болѣе, чѣмъ женъ у любого турка. Сердце у меня было вѣроломное, ухо жадное, рука кровавая; по лѣни я былъ свиньей, по лукавству — лисой, по прожорливости волкомъ, по злобѣ — собакой и львомъ относительно моей добычи… Холодный вѣтеръ все еще продолжаетъ прорываться сквозь вѣтви боярышника? А какъ онъ воетъ-то? — у-у-у— но ты, дельфинъ, мой сынъ, не мѣшай ему. Пусть себѣ мчится, пусть себѣ злится [Там же, пер. П. Каншина].
— Вот видишь, — молвил Лир. — Одни лишь дочери-злодейки до бедствий могут довести таких! [Там же, пер. А. Дружинина]
— Он не это сказал, полоумный ты кощей. Он сказал, что некогда был самовлюбленным развратником и за это сатана лишил его приблуды. Ну и дерюжку он сберег, а то бы срам наружу [Парафраз реплики шута, там же, пер. О. Сороки].
Старуха наконец повернулась:
— Вестимо, дурак прав. У него нет дочерей, государь [Реплика Кента, там же, пер. А. Дружинина и Б. Пастернака]. А прокляла его его же злоба. — Она подошла с двумя мисками горячего рагу и поставила их перед нами на пол. — И тебя собственное зло травит, Лир, а вовсе не дочери.
Старуху я уже встречал — одна из ведьм Бирнамского леса. Только обряжена иначе и не такая зеленоватая, но сомнений нет — Розмари, та, что с кошачьими пальчиками.
Лир соскользнул на пол и схватил бедного Тома за руку.
— Я был себялюбив. Не рассуждал о бремени моих деяний. Отца родного заточил я в храме Бата, ибо проказой он сражен был, а потом и убил его. И собственного брата угондошил, чуть заподозрив, что он спит с моей женой. Все это без суда, не бросив честный вызов. Во сне его прирезал, не озаботясь и улик собрать. И королева у меня мертва — ее сгубила моя ревность. Мой трон покоится на вероломстве, и вероломство стало мне наградой. Нас трое здесь разбавленных, подфальшивленных. В тебе же — ничего заемного. Вот он, человек беспримесный, — вот это нищее, голое, развильчатое существо, и ничего сверх. Прочь, прочь, все подмеси! Здесь расстегни мне! [Там же, пер. О. Сороки]
Старик принялся сдирать с себя одежду, рвать ворот сорочки, но рвалась лишь пергаментная кожа его пальцев, а не лен. Я перехватил его руку, стиснул запястья и попытался перехватить также взгляд, чтобы король не окончательно скатился обратно в безумие.
— Какое зло я причинил моей Корделии! — взвыл старик. — Она одна меня любила, а я ей навредил! Моя единственная истинная дочь! О боги! Прочь, прочь, все чужое! Расстегивайте же скорей! [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник] Долой одежду с тела моего — да и с моих костей долой все мясо!
Тут я почувствовал, как на моих руках сомкнулись чьи-то когти, и меня потащили прочь от Лира, будто в кандалах.
— Пуссть поссстрадает! — прошипела ведьма мне в самое ухо.
— Но я же был причиной его боли, — молвил я.
— Лир причинил себе сам свою боль, — ответила она.
Вся хижина закружилась у меня перед глазами, и невесть откуда раздался голос призрак-девицы:
— Спи, милый Карманчик, усни.

— Что с вами, государь? [Там же, пер. А. Дружинина] — рек Кент. — Зачем сей грязный и нагой парняга лобзает королевский кумпол?
Я проснулся и увидел старого рыцаря в дверях хижины. Обок его стоял граф Глостерский. Снаружи еще ревела буря, а у очага бесноватый Том обвился вокруг Лира и целовал его в лысую макушку, словно благословлял новорожденного.
— Как, государь! — воскликнул Глостер. — Иль общества другого вы не нашли? [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник] Кто вы такой? Как вас зовут? [Там же, пер. М. Кузмина]
— Дай мне с философом потолковать [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.], — промолвил Лир.
— Я бѣдный Томъ [Там же, пер. П. Каншина], — ответствовал философ. — Бѣсноватый изъ Бедлама. Скоро семь лѣтъ, да, семь лѣтъ ужь сравняется, какъ акридами бѣдненькій Томи питается [Там же, пер. П. Каншина].
Кент посмотрел на меня, но я мог лишь плечами пожать.
— Оба спятлы, как дятлы, — молвил я.
— Мой государь, со мной пойдемте [Реплика Глостера, там же, пер. А. Дружинина]. У меня есть вести из Франции, — сказал Кент.
— Голландский соус отлично идет к яйцам? — осведомился я.
— Нет, — молвил Кент. — Насущнее.
— Вино и сыр прекрасно сочетаются? — вновь осведомился я.
— Нет, шельма с теркой вместо языка, Франция отрядила армию в Дувр. И слух пошел — небрежность наша их допустила высадиться тайно в портах важнейших наших, и готовы они вступить открыто с нами в бой [«Король Лир», акт III, сц. 1, пер. Т. Щепкиной-Куперник].
— Ну что ж, тогда это кроет новости о вине и сыре, нет?
Глостер старался отцепить Тома из Бедлама от короля Лира, но ему было трудно, ибо он при этом тщился и плаща себе не замарать.
— Я отправил весточку во французский лагерь под Дувром, что Лир здесь, — сказал Глостер. — Я не в силах больше повиноваться вашим дочерям [«Король Лир», акт III, сц. 4, пер. А. Дружинина], ваше величество. Подал им прошенье позволить мне увесть вас от бури, а они ни в какую. В моем собственном доме хозяйничает герцог Корнуолл. Они с Реганой взяли на себя команду над вашими рыцарями, а с ними — и над моим замком.
— Славный мой государь, милорд зовет под кровлю [Там же, пер. О. Сороки], — сказал Кент. — У нас лачуга есть под городской стеной, пока не стихнет буря. Я приготовил конные носилки. Езжайте к Дувру. В Дувре встретят вас защита и приют [Реплика Глостера, «Король Лир», акт III, сц. 6, пер. О. Сороки].
— Стой, — отвечал Лир, — скажу я слово вот с этим фивским мудрецом [«Король Лир», акт III, сц. 4, пер. А. Дружинина]. Наедине хочу сказать вам [Там же, пер. М. Кузмина]. — И он потянул Тома в угол. — Он мудр и знает, как жить надлежит. Хочу спросить: что есть причина грома? [Там же, пер. Б. Пастернака]
Кент повернулся к Глостеру и пожал плечами:
— Рассудок в нем мутится.
— И не диво [Обе реплики — там же, пер. О. Сороки], — ответил тот. — Забредишь, если дочери его задумывают гибель государя! Так Лир, ты полагаешь, помешался? Есть от чего. Я тоже за себя совсем не поручусь. Имел я сына. Я от него отрекся и изгнал. Он умышлял на жизнь мою недавно. Совсем на днях. А я его любил, как никого. И вот тоска об этом мне не дает покоя… [Там же, пер. Б. Пастернака]
— У вас, у благородных, на жизненные трудности бывает хоть какая-нибудь другая реакция, а? — не выдержал я. — Или вы только и можете, что лишаться ума, трогаться мозгами да бегать голыми и жрать грязь? Яйца в горсть и вперед, будьте добры? Кент, что с Харчком?
— Я оставил его прятаться в портомойне, но Эдмунд его отыщет, ежели ему шлея под хвост попадет. Пока ж он занят тем, чтоб не попадаться сестрам и сталкиваться с Корнуоллом.
— Сын мой Эдмунд по-прежнему нам верен, — промолвил Глостер.
— Ну да, милорд, — рек я. — Осторожней только, не споткнитесь в следующий раз о сладку жимолость, что у него из зада произрастет. Вы можете провести меня в замок так, чтобы Эдмунд об этом не прознал?
— Могу, должно быть. Но твоим приказам, дурак, я подчиняться не стану. Ты холоп, и к тому же — предерзкий.
— Ты еще злишься на меня за то, что я потешался над твоей покойной женой?
— Делай, как шут сказал, — громыхнул Лир. — Его слово — все равно что мое.
Сие заявление так меня потрясло, что в тот миг меня могло сшибить наземь слабейшим дуновеньем ветерка. Огонь безумья в стариковских глазах никуда не девался, но в них пылало и пламя власти. То он немощный лепечущий рамолик, то из неведомых его глубин огнем пылкает дракон.
— Слушаюсь, ваше величество. — Глостер вытянулся по струнке.
— Он неплохой парнишка, — сказал Кент, чтобы хоть как-то смягчить укус королевского приказа.
— Стрый, бери своего голого философа и пошли уж наконец в эту его лачугу под городской стеной. А я заберу из замка своего недоумочного подмастерье, и мы все вместе отправимся в Дувр на встречу с лягушиным королем Пижоном.
Кент потрепал меня по плечу:
— Меч помощи не нужен?
— Нет, спасибо, — ответил я. — Ты останешься со стариком, доставишь его в Дувр. — После чего я увлек старого рыцаря к очагу, нагнул его и прошептал в самое ухо: — А ты знал, что Лир прикончил собственного брата?
Глаза графа расширились, затем сузились — его словно болью обожгло.
— Он дал такой приказ.
— Ох, Кент. Верность — порок старых дураков.



Назад | Оглавление | Вперед



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Октябрь 2018    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика