МУР К. ДУРАК / ГНЕЗДИЛИЩЕ МЕРЗАВЦЕВ

КРИСТОФЕР МУР
ДУРАК

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ
ГНЕЗДИЛИЩЕ МЕРЗАВЦЕВ

[Бен Джонсон, «Алхимик», акт IV, сц. 6.]



Эдмунд. С Эдмундом придется разобраться — силы обратились супротив него, и я с трудом давил в себе желанье найти подлого изверга и воткнуть ему какой-нибудь свой кинжал между ребер. Однако план действовал — и у меня по-прежнему оставался кисет с двумя пылевиками, что мне дали ведьмы. Едва не подавившись, я проглотил гнев и повел Харчка в замок.
— Эгей, Карман? Ты ли это, парнишка? — Акцент валлийский. — А король с тобой ли?
Из-за колодок, установленных посреди дворика, выглядывала мужская голова. Волосы темные, длинные, все лицо закрывают. Я подошел и присел поглядеть, кто это.
— Кент? Зачем ты в сих ежовых ноговицах? [Парафраз реплики шута, «Король Лир», акт II, сц. 4, пер. О. Сороки]
— Зови меня Каем, — отвечал старый рыцарь. — Король приехал?
Бедняга даже головы поднять не мог.
— Ага, идет сюда. Свита коней расседлывает в городе. А как оказался ты в таких жестких подвязках [Там же, пер. А. Дружинина, М. Кузмина, Б. Пастернака и Т. Щепкиной-Куперник]?
— Сцепился с этим блядиным сыном Освальдом. Превысил гнев мое благоразумье [Парафраз реплики Кента, там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник]. Корнуолл нашел, что поведение мое достойно такого наказанья [То же, там же, пер. Б. Пастернака]. Вечор и посадили.
— Харчок, тащи-ка ты воды нашему доброму рыцарю, — велел я. Великан порысил за ведром. Я обошел Кента сзади, легонько похлопал его по крупу.
— А знаешь, Кент… э-э, Кай, ты ведь очень привлекательный мужчина.
— Ты плут, Карман, и я тебе не дамся.
Я опять шлепнул его по заду. От штанов его поднялась пыль.
— Нет-нет-нет, мне и не надо. Это не моя епархия. А вот Харчок — он бы и ночь саму отымел, если б так темноты не боялся. Да и оборудован он, что твой бык, точно тебе говорю. Подозреваю, после мужеложства с Харчком твой стул струиться будет из тебя без помех недели две. Ужин будет вылетать, как вишневая косточка из колокола.
Харчок уже возвращался с деревянной бадьей и ковшиком.
— Нет! Стойте! — возопил Кент. — Мерзавчество! Насилие творится! Остановите этих извергов!
Со стен на нас уже поглядывала стража. Я зачерпнул воды из бадьи и плеснул весь ковш Кенту в лицо, чтобы успокоился. Тот поперхнулся, перестал орать, но забился в колодках.
— Полегче, добрый Кент, я тут с тобой в кошки-мышки играю. Мы тебя вытащим, как только объявится король. — И я подставил ковшик, чтобы рыцарь хорошенько напился.
Все выпив, он, переводя дух, спросил:
— Христовым гульфиком, Карман, зачем ты так со мной?
— Воплощение чистого зла, видать.
— Ну так прекрати. Тебе не к лицу.
— Примерка помогает, — молвил я.
Пару мгновений спустя из сторожки вышел Лир — его сопровождали Куран и еще один пожилой рыцарь.
— Кто смел так оскорбить тебя? — воскликнул король. — Кто смеет моих гонцов наказывать? Кто он? [Там же, пер. А. Дружинина]
— Он и она, ваш зять и ваша дочь [Там же, пер. Б. Пастернака], — ответил Кент.
— Нет.
— Да.
— Нет, говорю.
— Да, говорю.
— Нет, нет, они б не сделали такого.
— Да вот же, сделали [Весь диалог — там же, пер. О. Сороки].
— Клянусь брадой Юпитера, что нет, — сказал Лир.
— Да. Клянусь чешуей на ногах Кардомона [«Клянусь чешуей на ногах Кардомона» — легенда гласит, что св. Кардомон был итальянским монахом, которому явился архангел Разиил и попросил воды. В поисках воды Кардомон случайно забрел в пещеру, уводившую в преисподнюю. Там он блуждал сорок дней и сорок ночей, и ноги его первые дни горели в адском пламени, а потом позеленели и покрылись чешуей, как у ящерицы. Так они убереглись от геенны огненной. Вернувшись к архангелу с флягой ледяной воды (которой раньше никто не видел), он получил дар — его ноги навсегда остались облечены чешуей. С тех пор часто говорится, что если женские ноги до того грубы, что рвут простыни, то женщину сию «благословил св. Кардомон». Кардомон — покровитель комбинированной кожи, холодных безалкогольных напитков и некрофилии. — Прим. автора] и говорю — да, — сказал Кент.
— Клянусь размашистой крайней плотью Фрейи и говорю: на хер всё! — сказал Кукан.
И все посмотрели на куклу, самодовольно торчавшую на своей палочке.
— Я думал, мы клянемся тем, что на ум взбредает, — рекла кукла. — Но продолжайте.
— Они б не смели, и не могли б, и не желали б. Хуже убийства — так почтеньем пренебречь. Где же эта дочь? [Там же, пер. М. Кузмина]
Старый король бросился во внутренние ворота, за ними — капитан Куран и дюжина других рыцарей из свиты, уже вступивших в замок.
Харчок хлопнулся в грязь, раскинув ноги, посмотрел в глаза Кенту — их головы теперь приходились вровень — и спросил:
— Ну как ты тут?
— В колодках, — отвечал Кент. — Со вчерашнего вечера вот сижу.
Харчок кивнул. По его подбородку поползла родственница его прозванья.
— Значит, не очень хорошо?
— Не очень, парнишка, — рек Кент.
— Но ведь хорошо же, Карман с нами и теперь нас спасет?
— Вестимо — я само спасение в разгаре. Когда за водой ходил, ты там ключей случайно нигде не видел?
— Не. Ключей не видал, — отвечал мой подручный. — Но у колодца иногда бывает портомойка с шибательными дойками. Только она с тобой ни на какие хиханьки не пойдет. Я спрашивал. Пять раз.
— Харчок, о таких вещах нельзя спрашивать без всякой увертюры, — сказал я.
— Я же сказал «пожалуйста».
— Ну тогда молодец — я рад, что ты не растерял манеры перед лицом такого негодяйства.
— Благодарю, милостивый государь, — ответил Харчок голосом ублюдка Эдмунда — скопировал идеально, зло так и капало с уст.
— Это нер-блядь-вирует, — рек Кент. — Карман, а ты бы не мог все же как-то попробовать и меня вытащить отсюда? Уж с добрый час назад у меня руки онемели, а если начнется гангрена и придется их рубить, мечом уже не очень помашешь.
— Знамо дело, устрою, — сказал я. — Пускай Регана сперва на отца яд сольет, а потом я схожу про ключ у нее спрошу. Я ж ей вполне не безразличен, знаешь?
— Ты на себя написял, да? — осведомился Харчок — уже своим голосом, но с легким валлийским акцентом. Бесспорно, дабы утешить Кента в его маскараде.
— Тому не первый час пошел. И дважды — еще после.
— Я так тоже ночью порой делаю — когда холодно или до нужника далеко.
— А я просто старый, и мочевой пузырь у меня усох до грецкого ореха.
— А я войну объявил, — сказал я, ибо мне показалось, что мы обмениваемся сокровенным.
Кент забился в колодках, выворачивая шею посмотреть на меня.
— Что сие значит? Начали-то мы с ключа — потом пипи зачем-то, а теперь «я объявил войну»? Без всякого «с вашего позволенья»? Ты меня озадачил, Карман.
— И мне горько это слышать, ибо все здесь присутствующие — моя армия.
— Шибенски! — рек Харчок.

Освобождать Кента пришел сам граф Глостерский.
— Прошу прощения, мой добрый человек. Сам бы я такого нипочем не допустил, но Корнуоллу что втемяшится…
— Я слышал, вы старались, — ответил Кент. Эти двое дружили в прежней жизни, но теперь Кент был поджар и черноволос, выглядел гораздо моложе и далеко не так опасно, а вот на Глостера последние недели легли тяжким бременем. Он будто постарел на много лет, у него тряслись руки, пока он прилаживал тяжелый ключ к замкам колодок. Я деликатно отобрал у него ключ и открыл замки сам.
— А ты, шут, я не потерплю, чтоб ты насмехался над внебрачным происхожденьем Эдмунда.
— Значит, он уже не байстрюк? Вы женились на его матери. Мои вам поздравленья, добрый граф.
— Нет, мать его давно уже в могиле. А законность его положенья проистекает из иного. Другой мой сын, Эдгар, меня предал.
— Как так? — спросил я, прекрасно зная, как так.
— Намеревался отобрать у меня земли, а меня поскорее в гроб загнать.
Я в подметном письме своем такого не припоминал. То есть про конфискацию земель там, конечно, говорилось, но об убийстве не было ни слова. Наверняка дело рук самого Эдмунда.
— Подумай, чем ты мог его прогневать. И прошу тебя, не являйся ему на глаза прежде, чем остынет его ярость, — она сейчас в нем так бушует, что и кулакам своим дав волю, отец вряд ли успокоится на том [«Король Лир», акт I, сц. 2, пер. О. Сороки], — сказал вдруг Харчок идеальным Эдмундовым голосом.
Все мы обернулись к нашему пентюху: из пещеры его пасти несся голос не того размера.
— Нет, никогда. Я помню хорошо [«Король Лир», акт II, сц. 1, пер. Б. Пастернака]. — Другим голосом.
— Эдгар? — уточнил Глостер.
То и впрямь был голос его родного сына. Меня всего скрутило предчувствием того, что мы услышим дальше.
— Беда! — Снова голос ублюдка. — Отец идет, я слышу! Извини, я обнажу мой меч против тебя. Вынь свой. Нам надобно хитрить обоим. Смелее бейся, будто в самом деле! Беги теперь, покуда нет отца! Огня сюда! Скорей! Спасайся, брат! Скорей огня! Скорей! Беги! Прощай же! [Там же, пер. А. Дружинина]
— Что? — воскликнул Глостер. — Что это за увертки колдовства?
Опять Эдмундов голос:
— Я все думаю, брат, о предсказании, о котором я читал несколько дней тому назад, насчет того, что будет следствием этих затмений [«Король Лир», акт I, сц. 2, пер. М. Кузмина]. А ведь, к несчастью, предсказанное сбывается уже: рвутся узы между родителями и детьми, наступает мор и глад и конец старинному согласию. Расколы в государстве, посягновенья и хулы на короля и знать, ложные подозрения, изгнание друзей, развал в войсках, измены в супружествах — всего не перечислить… [Там же, пер. О. Сороки]
На сем я заткнул рот Харчку рукою.
— Пустяки, милорд, — рек я. — Самородок умом повредился и вообще не в себе. Лихоманка, я так полагаю. Он повторяет голоса, но душу в них не вкладывает. В мозгах у него кавардак.
— Но то были голоса моих сынов, — сказал Глостер.
— Знамо, но лишь звучаньем. Только звук в них был. Дурачина же — что птичка певчая, чирикает без всякого на то соображенья. Ежели найдется у вас угол, куда я мог бы отвести его…
— А также любимого королевского шута и верного слугу, с которым обошлись жестоко… — добавил Кент, растирая запястья, натертые в колодках.
Глостер задумался на миг.
— Тебя, мил-человек, наказали незаслуженно. Холуй Гонерильи Освальд хуже чем бесчестен. И хотя сия тайна неподвластна моему соображенью, Лир и впрямь благоволит своему Черному Шуту. В северной башне есть нежилая светлица. Крыша течет, но ветром в нее не задувает, да и к хозяину своему будете близко. Его я поселю в том же крыле.
— О, благодарствуйте, милорд, — рек я. — За Самородком нужен глаз да глаз. Навалим на него побольше одеял, а я сбегаю к апофикару за пиявками.
Мы уволокли Харчка в башню, Кент захлопнул тяжелую дверь и заложил ее засовом. В светелке имелось одно церковное окно с треснувшими ставнями и пара стрельчатых бойниц — все они пробиты были в нишах, а занавеси раздернуты, чтоб хоть немного света попадало внутрь. Зимой здесь было так промозгло, что изо ртов у нас валил пар.
— Задвинь шторы, — сказал Кент.
— Лучше сходи сначала за свечами, — рек я в ответ. — Как только мы задернем шторы, в светлице будет темно, как у Никты [Никта — греческая богиня ночи. — Прим. автора] в попе.
Кент вышел и совсем немного погодя вернулся с тяжелым железным шандалом, в котором горели три свечи.
— Горничная скоро принесет жаровню с углями, хлеба и эля, — сказал рыцарь. — Старина Глостер — добрый малый.
— Инстинкт самосохранения у него тоже в порядке. С королем его дочерей не обсуждает, — заметил я.
— Я на собственной шкуре выучился, — вздохнул Кент.
— Я о том же, — молвил я и повернулся к Самородку, который мял воск, стекавший с толстых свечей. — Харчок, так что ты нам рассказывал? Про сговор Эдмунда и Эдгара?
— Не знаю, Карман, — отвечал подручный. — Я же просто говорю, а что говорю — бог весть. Да только лорд Эдмунд меня бьет, если я разговариваю его голосом. Я оскорбляю собой естество и меня надо наказывать, говорит.
Кент потряс головой, как гончая, вытряхивающая воду из ушей:
— Что за кручёное коварство ты себе замыслил, Карман?
— Я? При чем тут я? Мерзопакость замыслил подлец Эдмунд. Но плану нашему она только на руку. Беседы Эдгара с Эдмундом лежат на полках памяти Харчка, будто запыленные тома в библиотеке — надо лишь заставить обалдуя их раскрыть. Ну же, к делу. Харчок, какие слова сказал Эдгар, когда Эдмунд посоветовал ему не являться на глаза отцу?
И так, мало-помалу, мы отжимали из памяти Харчка все — словно кошачьей лапой [Кошачья лапа — небольшой ломик, фомка, часто используемая ворами для отжима окон. — Прим. автора]. Согревшись над жаровней и съев весь хлеб, мы уже видели всю картину: предательство Эдмунда развернулось пред нами в красках и голосах первого состава исполнителей.
— Так Эдмунд, стало быть, сам себя ранил и сказал, что это сделал Эдгар? — уточнил Кент. — Чего было просто братца не прикончить?
— Сначала ему надо обеспечить себе наследство, а нож в спине будет выглядеть слишком уж подозрительно, — пояснил я. — Кроме того, Эдгар — муж крепкий, бьется умело. Эдмунд вряд ли вышел с ним лицом к лицу на поединок.
— Изменник, да еще и трус, — рек Кент.
— Это его достоинства, — сказал я. — Ну, или мы ими воспользуемся как таковыми. — Я легонько похлопал Харчка по плечу. — Парнишка хороший, отлично шутовством владеешь. А теперь давай-ка поглядим, сможешь ты сказать голосом ублюдка то, что скажу я.
— Ага, Карман. Я постараюсь.
И я сказал:
— О моя милая миледи Регана, как солнце — блеск любимых мной очей, с кораллами сравнима алость губ, снег не белей, чем цвет ваших грудей, а волос вовсе не как проволока груб [Парафраз первого катрена 130-го сонета У. Шекспира, пер. А. Кузнецова]. Коли не станете моею поутру, то я возьму и точно здесь помру.
Харчок моментально все воспроизвел мне голосом Эдмунда Глостерского. Мольбы и отчаяния в голосе его хватило бы, чтоб отпереть самое черствое сердце. Так я, по крайней мере, надеялся.
— Ну чё? — спросил балбес.
— Блеск, — ответил я.
— Жуть, — ответил Кент. — А как вообще Эдмунд оставил Самородка в живых? Ведь должен знать, что Харчок — свидетель его измены.
— Великолепный вопрос, Кент. Пойдем и спросим его самого?

Пока мы шли к покоям Эдмунда, мне взбрело в голову, что крепость моей крыши над головой — иначе короля Лира — с последней нашей встречи с ублюдком несколько поубавилась, а вот влияние Эдмунда — а также, стало быть, иммунитет — возросло, раз он у нас новоявленный наследник Глостера. Короче говоря, ублюдок мог бы меня запросто прикончить при желании. Охраняли меня лишь меч Кента да ужас Эдмунда перед местью призрака. Ну и ведьмовские пылевики, само собой. Мощное оружие.
Оруженосец провел меня в сени перед большой залой Глостерского замка.
— Его светлость примет одного тебя, шут, — сказал юнец.
Кент уже намеревался прибить мальчишку, но я удержал его руку:
— Я прослежу, чтоб дверь не запирали, милый Кай. Коли окликну, ты, будь добр, войди и расправься с ублюдком со смертоносной решимостью. — Я глянул на прыщавого оруженосца. — Сие маловероятно. Эдмунд очень высоко меня ценит, а я — его. Меж комплиментами у нас едва найдется время поговорить о делах.
И я шмыгнул мимо юного рыцаря в боковой покой, где Эдмунд один сидел за письменным столом. Я молвил:
— Что ты подлец, шаромыга, подбирала объедков, чванливая, убогая, пустоголовая, трехливрейная, грязно-шерстяно-чулочная сволочь, бледнопеченочная кляузная мразь с грошовым сундучочком за душой, в зеркальце глядящаяся, сверхугодливая шельма, готовая и сводничать, чтоб госпоже потрафить; лезешь в дворянчики, помесь ты труса и нищего жулика с бордельным служкой, сын ты и наследник подзаборной суки, — и я тебя визжать и выть заставлю, если отречешься хоть от единого из этих своих титулов [Реплика Кента, «Король Лир», акт II, сц. 2, пер. О. Сороки], — ну-ка, отворяй двери Черному Шуту, не то мстительные духи выкорчуют душу из тельца твоего и швырнут в чернейшие провалы преисподней за твою подлую измену.
— О, хорошо сказано, дурак, — рек Эдмунд мне в ответ.
— Правда, что ли?
— О да — я ранен до мозгов [Реплика Лира, акт IV, сц. 6, пер. М. Кузмина]. Небось, и не оправлюсь никогда.
— Совершеннейший экспромт, — рек я. — Но если дать мне время порепетировать, кто знает — могу зайти еще разок и влить побольше яду.
— Оставь сию задумку, — сказал ублюдок. — Лучше сядь передохни да насладись собственным красноречьем и успехом. — Он показал на стул с высокой спинкой через стол от себя.
— Благодарю, я так и поступлю.
— А габаритами, как прежде, невелик, я погляжу, — заметил Эдмунд.
— Ну… да. Природа — манда неуступчивая…
— И по-прежнему, я полагаю, слаб?
— Не духом, нет.
— Ну разумеется. Я имел в виду лишь твои субтильные члены.
— О да — в таком разрезе я по-прежнему отчасти мокрый котенок.
— Превосходно. Явился быть приконченным, стало быть?
— Не сразу, не сразу. Э-э, Эдмунд… замечу, если ты не возражаешь — какой-то ты сегодня неприятственно приятный.
— Спасибо. У меня новая стратегия. Я тут выяснил, что всевозможное мерзопакостное негодяйство гораздо лучше удается под покровом учтивости и добродушия. — И Эдмунд подался ко мне через стол, как бы доверяя нечто сокровенное. — Выяснилось, что человек утрачивает любой разумный корыстный интерес, ежели считает тебя до того любезным, что готов посидеть вечерок с тобой за флягой эля.
— И ты, значит, теперь приятный?
— Да.
— Не подобает.
— Разумеется.
— Так депешу Гонерильи получил ты, значит?
— Мне Освальд передал ее два дня тому.
— И? — спросил я.
— Явно госпожа положила на меня глаз.
— И как тебе такой поворот?
— Ну а она-то здесь при чем? Тут уж никто не устоит, особенно теперь, когда я не только пригож, но и приятен.
— Стоило все же перерезать тебе глотку, когда мне выпадал случай, — сказал я.
— Ах, что ж — та вода уж утекла, нет? Отличный план ты сочинил, кстати, — с письмом, дабы дискредитировать моего братца. Привелся в исполнение потрясно. Я, разумеется, чуть-чуть украсил. Сымпровизировал, если угодно.
— Я знаю, — сказал я. — Намекнул на отцеубийство — да и саморез на руку сыграл. — Я кивнул на его перевязанную правую.
— Ну да. Самородок с тобой разговаривает, да?
— Вот что мне странно. Почему же этот окаянный дуболом до сих пор дышит, зная столько всего про твои планы? Кто-то очень боится призраков?
Ухмылка неискренней приятности впервые сошла на миг с лица Эдмунда.
— Ну, и это тоже. А кроме того, мне довольно-таки нравится его пороть. А когда я его не порю, само его присутствие в замке напоминает мне, какой я умный.
— Недалекий ты ублюдок. Рядом с Харчком и наковальня будет умнее. Как это вульгарно с твоей стороны.
Это все и решило. Любые потуги на приятственность, очевидно, слетают вмиг, когда речь заходит о классовом происхождении. Рука Эдмунда метнулась под стол и возникла снова с длинным боевым кинжалом. Но увы — я в тот момент уже замахивался Куканом, и своим палочным концом он обрушился в аккурат на перевязанную руку ублюдка. Кинжал, вертясь, вылетел и приземлился на пол так, что я умудрился подхватить его носком башмака за рукоять, и он взлетел прямо мне в подставленную ладонь. (Говоря честно, мне все равно, какой рукой сражаться: годы жонглирования и обшаривания чужих карманов подготовили меня к ловкости обеих.)
Я перехватил кинжал к броску.
— Сядь! От тебя до преисподней, Эдмунд, — ровно полтора оборота клинка. Дернись, а? Я тебя очень прошу. — Он видел, как я обращаюсь с кинжалами, на дворцовых спектаклях.
Ублюдок сел, баюкая раненую руку. Повязка набухла от крови. Эдмунд плюнул в меня и промазал.
— Да я тебя…
— Ай-я-яй, — покачал головой я, помахивая кинжалом. — А приятственность?
Эдмунд зарычал, но тут же осекся, потому что в покой ворвался Кент. Дверь едва не слетела с петель. Меч старого рыцаря был обнажен, а два оруженосца, влетевшие следом, только тянули свои из ножен. Кент на ходу развернулся и звезданул одному в лоб рукоятью. Парнишка рухнул, напрочь расставшись с чувствами. Засим Кент повернулся в другую сторону и клинком плашмя сбил второго юнца с ног. Тот растянулся навзничь, и дух громко вылетел из него. Рыцарь отвел руку с мечом, чтобы пронзить ему сердце уже наверняка.
— Стой! — сказал я. — Не убивай его.
Кент стал и обвел глазами покой, оценивая положение в нем.
— Я слышал лязг клинка. Подумал, ублюдок тебя убивает.
— Отнюдь. Он принес мне сей прекрасно украшенный кинжал с драконьей головой в искупительную жертву.
— Неправда, — буркнул ублюдок.
— Так, значит, — рек Кент, внимательно разглядывая оружие, взятое на изготовку, — тогда ты убиваешь ублюдка?
— Лишь проверяю его балансировку, мой добрый рыцарь.
— А… Извини.
— Страху нет. Благодарю тебя. Если понадобишься — позову. И прихвати с собой этого бессознательного, будь добр? — Я посмотрел на второго оруженосца, который мелко трясся на полу. — Эдмунд, будь так любезен, вели своим рыцарям быть поучтивее с моим головорезом. Вот он уж точно — любимец короля.
— Оставьте его в покое, — проворчал ублюдок.
Кент с сознательным оруженосцем выволокли несознательного в сени и закрыли за собой дверь.
— Ты прав, Эдмунд, вся эта приятственность — песьи ятра. — Я подбросил кинжал и поймал его за рукоять. Эдмунд чуть дернулся, я опять подбросил клинок и поймал за лезвие. Воздел с подозреньем бровь. — Так о чем бишь мы? Как здорово тебе удался мой план?
— Эдгара заклеймили изменником. Отцовы рыцари охотятся за ним по сию пору. А лордом Глостера стану я.
— Да полно, Эдмунд, неужто с тебя хватит?
— Именно, — рек в ответ ублюдок.
— Именно — что именно? — Неужто он, даже словом не перемолвившись с Гонерильей, уже разинул пасть на земли Олбани? Вот теперь я был не уверен двойне — что же мне делать? Мой план сводился лишь к тому, чтоб спарить ублюдка с Гонерильей и тем подорвать королевство; только это и удерживало меня от того, чтобы метнуть кинжал точно в его кадык. Когда я вспоминал кровоточащие рубцы на спине у Харчка, рука моя напрягалась непроизвольно и сама хотела отправить клинок в полет. Но что же он замыслил?
— Трофеем может стать все королевство, — рек Эдмунд.
— Военным? — Откуда ему известно о войне? О моей войне?
— Вестимо, дурак. Каким же еще?
— Ебать мои чулки, — рек я. Кинжал вылетел из моей руки сам собой, а я выбежал из покоя, звякая бубенцами.

Подходя к башне, я услышал такую колобродицу, будто кто-то мучил лося в бурю. Испугавшись, что Эдмунд все ж подослал к Харчку наемного убийцу, я вошел к нам в светелку, пригнувшись и держа один метательный кинжал наготове.
Харчок лежал навзничь на одеяле, а сверху на нем, расправив подол белых одежд, скакала златовласая женщина — будто рвалась к финишу в заезде на недоумках. Я и раньше ее видел, но вот настолько во плоти — никогда. Парочка согласно выла в экстазе.
— Харчок, что ты делаешь?
— Лепота, — ответствовал подмастерье с широченной дурацкой лыбой во всю рожу.
— Она-то само виденье лепоты, но ты пистонишь призрака.
— Не… — Бесполденный великан приостановил ход своего поршня выспрь, приподнял барышню за талию и всмотрелся ей в лицо так, словно обнаружил у себя в постели блоху. — Призрак?
Она кивнула.
Харчок отшвырнул ее в сторону и с долгим душераздирающим воплем кинулся прямо в окно, разнося ставни в щепу. Вопль повисел недолго в воздухе и завершился плюхом.
Призрак-девица оправила юбки, откинула волосы с лица и ухмыльнулась.
— Во рву вода, — промолвила она. — Жить будет. А я, наверное, пойду на полувзводе.
— Ну да, тебе пора, но все равно очень любезно с твоей стороны, что нашла время трахнуть мальчонку с фаршем вместо мозгов. А то лишь цепями гремишь да зловеще предрекаешь окаянный страшный суд.
— Сам-то духоподъемно кувыркаться не готов? — И она подсмыкнула подол, словно собираясь заголиться.
— Отвянь, навье, мне еще долдона изо рва выуживать. Он плавать не умеет.
— Да и летать наверняка не любит.
Нет времени у меня тут с нею препираться. Я сунул кинжал в ножны на копчике, развернулся и кинулся было к дверям.
— Не твоя война, дурак, — рек призрак.
Я замер. Харчок непроворен почти во всем, так, может, и тонуть будет нерасторопно.
— У байстрюка, что ли, теперь своя война?
— Знамо дело. — И призрак кивнул, уже тая туманом.


— Лучший план у дурака
Знай висит на шансе, а
Вся надежда байстрюка
Явится из Франции.


— Ах ты, болтливая марь, суесловный ты высенец, испаренье злоречивое и ползучее — во имя всей истины на свете, говори наконец уже прямо. И без этих анафемских стишков!
Но призрак уже делся.
— Ты вообще кто? — заорал я опустевшей башне.



Назад | Оглавление | Вперед



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Октябрь 2018    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика