МУР К. ДУРАК / КТО ЗЛОЙ, КТО ДОБРЫЙ ТУТ ДУРАК

КРИСТОФЕР МУР
ДУРАК

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ
КТО ЗЛОЙ, КТО ДОБРЫЙ ТУТ ДУРАК

[«Король Лир», акт I, сц. 4, пер. Т. Щепкиной-Куперник]



Гонерилья скинула меня на пол так внезапно, будто обнаружила у себя на коленях мешок утопленных котят. Мгновенно распечатала письмо и погрузилась в чтение, не обеспокоившись даже затолкать на место грудь.
— Миледи, — повторил Освальд. После первой порки он поумнел. Сейчас он вел себя так, словно меня тут не было. — Ваш батюшка в большой зале, осведомляется о дураке.
Гонерилья раздраженно подняла голову.
— Ну так отведи его. Бери, бери, бери. — И она отмахнулась от нас обоих, как от мух.
— Будет исполнено, миледи. — Освальд развернулся и зашагал к выходу. — Пойдем, дурак.
Я встал и потер себе попу, затем последовал за Освальдом прочь из светелки. Да, синяк на мягком месте останется, но душа у меня тоже болела. Злая сучка — выставила меня вон, хотя вся попа у меня еще горит от шлепков ее страсти. Бубенцы на моем колпаке поникли в отчаянье.
В сенях ко мне пристроился Кент.
— Стало быть, она без ума от тебя?
— От Эдмунда Глостерского, — ответил я.
— Эдмунд? Она без ума от байстрюка?
— Ну да. Ветреная потаскуха.
Кента явно поразил такой поворот событий — он даже приподнял поле шляпы, чтоб лучше видеть меня.
— Но ты для этого ее околдовал, верно?
— О, ну наверное, — молвил я. Выходит, она моим чарам способна противостоять лишь посредством черной магии. Ха! Мне сразу стало лучше. — Вот прям сейчас она читает письмо, что я подделал его рукой.
— Ваш дурак, — объявил Освальд, когда мы вступили в залу.
Старый король заседал там с капитаном Кураном и дюжиной других рыцарей. Похоже, они только что вернулись с охоты — на меня, вне всяких сомнений.
— Мой мальчик! — воскликнул Лир, раскрывая объятья.
Я кинулся к нему, но обнимать в ответ не стал. Не было у меня в душе к нему нежности — при одном взгляде на короля во мне, как прежде, закипал гнев.
— О радость, — съязвил Освальд, и голос его сочился ядом презренья. — Возвращение блудной ракальи.
— Эй ты, — сказал Лир. — Моим рыцарям пора платить. Ступай-ка скажи моей дочери, что я желаю с ней поговорить [Там же, пер. Б. Пастернака].
Освальд не обратил на старика вниманья и по-прежнему шел вон из залы.
— Ты, любезный! — рявкнул Лир. — Ты меня слышал?
Освальд медленно повернулся, словно это ему принес ветерок.
— Знамо дело, я вас слышал.
— Кто я такой, любезный?
Освальд ковырнул в передних зубах ногтем мизинца.
— Отец миледи. — И осклабился. Надо признать — каналья наглости поднабрался. Ну или его разъедало желание немедленно вылететь в загробную жизнь, теряя гульфик и перчатки.
— Отец миледи? [Обе реплики — там же, пер. М. Кузмина и Т. Щепкиной-Куперник] — Лир стащил с руки охотничью перчатку из толстой кожи и хлестнул ею по физиономии Освальда. — Раб милорда… собачий ублюдок, холуй, пащенок! [Парафраз реплики Лира, там же, пер. М. Кузмина]
Железные заклепки на перчатке до крови расцарапали щеку дворецкого.
— Прошу извинить, милорд, но я ни то, ни другое, ни третье. Без рукоприкладства, милорд. — Освальд пятился к огромным двойным дверям, а Лир наскакивал на него с перчаткой, но стоило дворецкому повернуться, чтобы уже пуститься наутек, Кент выкинул ногу и пинком сшиб его на пол.
— Тебе ногоприкладства захотелось, падаль? [Обе реплики — там же, пер. О. Сороки]
Освальд докатился до ног Гонерильевой стражи, с трудом поднялся и выбежал вон. Стража сделала вид, что ничего не произошло.
— Спасибо, приятель; твоя служба мне по душе [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник], — сказал король Кенту. — Это ты вернул моего шута домой?
— Знамо дело, это он, стрый, — молвил я. — Вызволил меня из чернейшей чащобы, отбил у спадасинов и пигмеев, а также стаи тигров — и привел сюда. Только не дозволяйте ему говорить с вами по-валлийски — один тигр захлебнулся в половодье его перхоты и пал под ударами согласных.
Лир пристальнее всмотрелся в своего старого друга — и поежился. Вне всяких сомнений, по его хребту проелозила мерзлая лапа мук совести.
— Тогда милости просим, сударь. Я буду жаловать тебя [Там же, пер. Б. Пастернака]. — Лир протянул Кенту кошель с монетами. — Спасибо. Ты не слуга, а друг. Вот тебе задаток за службу [Там же, пер. М. Кузмина].
— Моя благодарность и мой меч все ваши, — рек Кент, склоняясь в поклоне.
— Кто ты таков? [Там же, пер. А. Дружинина] — спросил Лир.
— Кай, — ответил Кент.
— И откуда взялся?
— Из Перепиха, государь.
— Это понятно, парень, как и все мы, — нетерпеливо сказал Лир. — Но из каких краев?
— Овечий Перепих на Червеедке, — вставил я, пожав плечами. — Уэльс.
— Что ж, послужи мне, — сказал Лир. — Если не разонравишься и после обеда, то оставлю при себе [Там же, пер. О. Сороки.].
— Позволь и мне прибавить. Вот мой колпак [Там же, пер. М. Кузмина], — рек я, протянув Кенту свою шапку с бубенцами.
— Зачем он мне? [Там же, пер. Б. Пастернака и О. Сороки] — спросил Кент.
— Затем, что ты валяешь дурака [Там же, пер. Б. Пастернака]. Только дурак пойдет на дурака работать.
— Смотри, дурак. Плетки отведаешь [Там же, пер. О. Сороки], — сказал Лир.
— А ты на мой колпак не зарься, он уже обещан, — сказал я королю. — Выпроси-ка другой у своих дочек [Там же, пер. А. Дружинина].
Капитан Куран проглотил улыбку.
— Ты меня дураком зовешь? — сообразил Лир.
— Остальные свои звания ты роздал, а уж этого врожденного у тебя не отнять [Обе реплики, там же, пер. О. Сороки]. Земли тоже разбазарил, так отчего же не дурак?
— Берегись, каналья! Видишь плетку? [Там же, пер. Б. Пастернака]
Я потер себя по ягодицам — они по-прежнему горели.
— Так лишь она тебе, стрый, ныне и подвластна.
— Какой-то злой ты стал, дурак, покуда шлялся, — сказал король.
— А ты больно добренький, — рек я. — Сам король, наскуча властью, подался в дураки [Там же, пер. О. Сороки.] — шутки с судьбой шутить удумал.
— Государь, этот дурак не совсем дурак [Там же, пер. А. Дружинина], — промолвил Кент.
Лир повернулся к старому рыцарю, но без гнева.
— Не исключено, — слабо вымолвил он, шаря тусклым взором по каменным плитам пола, словно бы там нацарапан был ответ. — Кто знает…
— Госпожа Гонерилья, герцогиня Олбанийская! — провозгласил служитель.
— …бздунительная шаболда, — добавил я, относительно уверенный, что служитель эту часть опустит.
Гонерилья впорхнула в залу, не заметив меня, и устремилась прямиком к отцу. Старик раскрыл ей объятья, но она остановилась в одном клинке от него.
— Неужели отец прибил моего слугу за то, что тот выбранил его шута? [Там же, сц. 3, пер. Т. Щепкиной-Куперник] — Только теперь она злобно глянула на меня.
Я потер попу и послал герцогине воздушный поцелуй.
— Холопа я прибил за дерзость, а велел я ему призвать тебя. Дурак же мой только что нашелся. Что значит эта складка на челе? [Там же, сц. 4, пер. М. Кузмина]
— Молодец ты был раньше — чихать тебе было на ее хмурость, — заявил я королю. — А теперь ты ноль без палочки [Там же, пер. О. Сороки]. Она вырвала из сердца всю любовь к дуракам и тем, кто без званий, и обратила в желчь [Парафраз реплики Лира, там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник].
— Нишкни, мальчишка, — рек король.
— Вот видите? — сказала Гонерилья. — Не только ваш разнузданный дурак, но многие из вашей наглой свиты весь день заводят ссоры, предаваясь неслыханному буйству, государь [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник]. При вас еще сто рыцарей и сквайров, таких распущенных и диких малых, что этот двор беспутством превратили в кабак какой-то; наш почтенный замок от их эпикурейства стал похож на дом публичный. Этот срам немедля должно пресечь [Там же, пер. М. Кузмина]. Вам же безразлично все, кроме этого дурака со справкой.
— Это уж как полагается, — рек Кукан, хоть и себе под деревянный нос. Когда бушует королевский гнев, даже слюна с их уст несет с собою гибель, будь ты простой смертный или обычная кукла.
— Мне различно многое, и дворня моя — лучшая в стране. И кстати, ей не платили с самого Лондона. Так что если б ты…
— Ни шиша они не получат! — сказала Гонерилья, и все рыцари в зале вдруг навострили уши.
— Когда я отдал тебе все, условье было — ты содержишь мою свиту, дочь.
— Вестимо, папа, буду содержать. Но не такой контингент и не под вашим водительством.
Лир побагровел. Его трясло от гнева, как в параличе.
— Как ваше имя, госпожа моя? [Там же, пер. Б. Пастернака] Говорите громче, мой старый слух меня подводит.
Гонерилья подошла теперь к отцу и взяла его за руку.
— Да, отец. Почтенной старости приличен разум [Там же, пер. О. Сороки]. А вы стары. Очень стары. Поистине, взаправду ошеломительно, умонепостигаемо… — Она повернулась ко мне за подсказкой.
— Неебически? — предложил я.
— …неебически стары, — продолжала герцогиня. — Вы немощно, недержательски, иссохше, варенокапустносмердяще стары. Вы мозгосгнивше, яйцеобвисше…
— Я, блядь, стар, и точка! — рявкнул Лир.
— Оговорим это как особое условие, — вставил я.
— И вот я вас прошу [Там же, пер. М. Кузмина], — гнула свое Гонерилья, — распорядитесь прекратить бесчинства, как должен стыд самим вам подсказать [Там же, пер. Б. Пастернака]. Уменьшить хоть немного вашу свиту, оставить только, что необходимо, притом людей, приличных вашим летам, умеющих держать себя [Там же, пер. М. Кузмина].
— Моя дружина — отборнейший и редкостный народ, кому до тонкости известна служба, кому всего дороже долг и честь [Там же, пер. О. Сороки]. И ты согласилась их содержать.
— И не отказываюсь. Я уплачу вашим людям, но половина свиты останется в Олбани под моим началом и слушаться будет моих приказов. И жить они будут в солдатских казармах, а не бегать по двору, как банда мародеров.
— Провал возьми вас всех! — выругался Лир. — Седлать коней! Собрать в дорогу свиту! Бездушный выродок! Я впредь тебе не буду докучать своей особой! Еще есть дочь у нас! [Там же, пер. Б. Пастернака]
— Так и езжайте к ней, — сказала Гонерилья. — Вы бьете моих людей, а злая челядь ваша повелевать везде и всюду хочет! [Там же, пер. А. Дружинина] Изыдьте, но половина вашей свиты останется здесь.
— Лошадей мне! [Там же, пер. М. Кузмина] — распорядился Лир. Куран поспешил из залы, прочие рыцари — за ним. В дверях они столкнулись с герцогом Олбанийским — тот выглядел более чем смятенно.
— О боги милосердные, что это? Что происходит здесь? [Там же, пер. О. Сороки] К чему такая спешка, капитан? — спросил он.
— Явились, сэр? Вы к этому причастны? Как, не прошло и первых двух недель, и — с маху — пятьдесят? Долой полсвиты? [Там же, пер. О. Сороки.] Стервятница удумала чего! — набросился на него Лир.
— Я, государь, не виноват, и даже совсем не знаю, что вас прогневило [Там же, пер. А. Дружинина], — отвечал Олбани. — Не гневитесь… [Там же, пер. О. Сороки] Миледи? — обратился он к Гонерилье.
— Никто никого ничего не долой. Я предложила кормить его свиту здесь, вместе с нашим войском, пока отец гостит в замке у сестры. Сто рыцарей держать! Губа не дура! Лишь не хватало разрешить ему сто рыцарей иметь во всеоружье, чтоб по любому поводу пустому, по вздорной жалобе, с капризу, с бреду он мог призвать их мощь — и наша жизнь на волоске повисла бы [Там же, пер. О. Сороки].
Олбани повернулся к Лиру и пожал плечами.
— Мерзкий, хищный коршун, ты лжешь, ты лжешь! [Там же, пер. А. Дружинина] — Лир замахал корявым пальцем перед носом Гонерильи. — Презренная гадюка! Неблагодарная злыдня! Отвратная… э-э…
— Профура? [Профура — брит. сленг, хипесница и шобонница. — Прим. автора] — пришел я на выручку. — Горемычная гиеродула? Тразоническая щелкатуха? Смердящая лизунья песьих мошонок? На выручку, Олбани, не все же мне одному, хоть и по вдохновенью. У тебя за душой наверняка не один год невысказанных обид. Лепрозная дрочеловка. Червивая…
— Заткнись, дурак, — рек Лир.
— Простите, стрый, мне показалось, вы теряете запал.
— Корделии оплошность! Отчего я так преувеличил этот промах? [Там же, пер. Б. Пастернака] — вопросил Лир.
— Вне всяких сомнений, государь, вопрос этот заблудился в более густых лесах, чем я, коль скоро лишь сейчас предстал он перед вами. Нам стоит, судя по всему, пригнуться, дабы не поразило нас осколками откровения: вы наградили королевством лучших лжиц, что породили ваши чресла.
Кто бы мог подумать — к старику я нынче был гораздо милостивее, чем до того, как он начал чудить. Однако…
Он обратил очи горе и принялся заклинать богов:
— Услышь меня, Природа! Благое божество, услышь меня! Коли назначило ты этой твари рождать детей — решенье отмени! О, иссуши всю внутренность у ней, пошли бесплодие, чтоб никогда она ребенком милым не гордилась. Но ежели зачнет она, то пусть дитя из желчи дастся ей на долю; пусть вырастет дитя на муку ей; пускай оно ей ранние морщины в чело вклеймит и горьких слез струями избороздит ей щеки; пусть оно в насмешку и презренье обращает всю страсть, всю нежность матери своей, и пусть тогда она поймет всем сердцем, во сколько раз острей зубов змеиных неблагодарность детища! [Там же, пер. А. Дружинина]
С этими словами старик плюнул под ноги Гонерилье и опрометью бросился из залы.
— Сдается, было б неразумно рассчитывать на более благоприятный отзыв, — рек я. Невзирая на мою солнечную улыбку и общее доброжелательство, меня проигнорировали.
— Освальд! — позвала Гонерилья. Подобострастный советник просочился вперед. — Ну что, письмо готово? [Там же, пер. О. Сороки] Возьми кого-нибудь и — на коней! [Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник] Бери двух самых быстрых, чередуй их, а роздыху не знай. Сестре моей все передай, что надо, и от себя скажи, что знаешь [Там же, пер. А. Дружинина]. А из Корнуолла поезжай в Глостер и вручи другое письмо.
— Вы не давали мне другого письма, госпожа, — молвил червь в ответ.
— Да, верно. Пойдем скорее, мы его составим. — И она вывела Освальда из залы, а герцог Олбанийский воззрился на меня. Больше никто, похоже, не мог бы ему ничего растолковать.
Я пожал плечами.
— Коль ей что в голову взбредет — так просто смерч с бюстом. Внушает ужас, верно, сударь?
Но Олбани презрел мое замечание. Что-то он приуныл, судя по виду. Борода его седела от треволнений прямо на глазах.
— Не нравится мне, как она обошлась с королем. Старику все ж полагается больше уважения. А что это за письма в Корнуолл и Глостер?
Я открыл было рот, рассудив, что мне представилась недурственная возможность просветить герцога касаемо новообретенной страсти его супруги к Эдмунду Глостерскому, упомянуть мой недавний урок непристойной дисциплины с герцогиней и привести с полдюжины метафор для незаконного соитья, что пришли мне на ум, пока Олбани размышлял, но Кукан вдруг изрек:


— Ты трахом овладел,
Мастак рога клепать.
Но чтобы подшутить смелей,
Надо сломать печать.


— Что? — спросил я. Если Кукан когда и открывал рот, говорил он обычно моим голосом — только писклявее и глуше, но трюк это был мой. Если, конечно, куклу не передразнивал Харчок. Но за ниточку с колечком, что шевелила его челюстью, все равно дергал я. Теперь же голос прозвучал не мой совсем, и я куклой не управлял. То был женский голос призрака из Белой башни.
— Не будь занудой, Карман, — сказал Олбани. — Мне сейчас только твоих кукол-стихоплетов не хватало.
Кукан меж тем продолжал:


— Тысяча ночей потребна,
Чтоб понять, что леди — блядь.
Так слабо шуту сегодня
Шуткою войну начать?


И тут, подобно падающей звезде, что ослепительно прорезает тьму ночи невежества у меня в уме, я сообразил, о чем толкует призрак. И сказал:
— Не ведаю, что такое госпожа отправляет в Корнуолл, мой добрый Олбани, но вот намедни, будучи в Глостере, слыхал я, как солдаты бают о том, что Регана у моря войско собирает.
— Собирает войско? Это еще зачем? На трон Франции взошли кроткая Корделия со своим Пижоном — форсировать теперь канал будет чистой воды жеребятина. У нас по ту сторону крепкий союзник.
— Ой, так они не против Франции силы собирают, а против вас, милорд. Регана желает править всей Британией. Ну, так я, по крайней мере, слыхал.
— От солдатни? Под чьим это они флагом?
— Наемники, сударь. Им никакой флаг не свят, кроме прибытка, а разнеслась молва, что в Корнуолле любому свободному копейщику сулят добрую мошну. Ладно, пора бежать мне, сударь. Королю потребно кого-нибудь выпороть за грубости своей дочери.
— Несправедливо как-то, — рек Олбани. Все же приличный он человек в глубине души — Гонерилье эту искру пристойности в нем так и не удалось загасить. А кроме того, похоже, забыл, что собирался нечаянно меня повесить.
— Не тревожьтесь за меня, добрый герцог. Вам и так довольно тревог. Если за вашу госпожу причитается порка, пусть лучше достанется она вашему покорному шуту. А вы передайте ей, прошу, от меня, что кому-нибудь не рай всегда бывает. Прощайте ж, герцог.
И я, садня попой, весело отбыл спускать псов войны [«Юлий Цезарь», акт III, сц. 1, пер. М. Зенкевича]. Хей-хо!

Лир сидел на коне у Олбанийского замка и орал небесам, как совершенно ополоумевшая личность.
— Пусть нимфы матери-природы пошлют ей грызуна величиной с омара, и заразит сей гнусный паразит собой все сгнившее гнездо ее деторожденья! Пусть змеи подколодные клыки свои в соски ее вонзают и там болтаются, пока все буфера [Буфера — груди, сиськи, дойки. — Прим. автора.] не почернеют и не рухнут наземь, подобно гнойным перезрелым фигам!
Я посмотрел на Кента:
— Скоро вскипит, а?
— Пусть Тор расплющит молотом ее кишки — и пылкий флатус сим произведется, от коего увянут все леса, ее ж саму от этой мощной тяги со стен зубчатых сдует прямиком в кучу навоза!
— Конкретного пантеона он не придерживается, верно? — уточнил Кент.
— О, Посейдон, пришли сюда свое отродье одноглазое, чтоб зрило в битуминозный ад ее души, и полыхали там у ней страданья самым анафемским пожаром!
— Знаешь, — сказал я, — для того, кто так гадко обошелся с ведьмами, король как-то перегибает с проклятьями.
— Согласен, — рек Кент. — И, если не ошибаюсь, все это на голову старшей дочери.
— Да что ты? — молвил я. — Ну да, ну да — вполне возможно.
Мы услыхали конский топ, и я оттащил Кента от подъемного моста — по нему с громом неслись два всадника, в поводу за ними еще шесть лошадей.
— Освальд, — сказал Кент.
— С запасными конями, — добавил я. — Поехал в Корнуолл.
Лир прекратил ругаться и проклинать и проводил глазами всадников, пересекавших вересковую пустошь.
— Что за нужда мерзавца гонит в Корнуолл?
— Везет письмо, стрый, — ответил я. — Слыхал я, Гонерилья приказала сообщить сестре все опасенья и добавить свои соображения притом [Парафраз реплики Гонерильи, «Король Лир», акт I, сц. 4, пер. Т. Щепкиной-Куперник.]; а Регане и господину ее велено следовать в Глостер, а в Корнуолле не сидеть, когда ты туда прибудешь.
— Ах Гонерилья, подлая ехидна! — вскричал король, треснув себя по лбу.
— И впрямь, — подтвердил я.
— О злобная ты скилла!
— Это уж точно, — сказал Кент.
— Злодейка разорительная, зрела ты в своей израде!
Мы с Кентом переглянулись, не зная, что ответить.
— Я сказал, — рек Лир, — «зело разорительная злодейка, зрелая в своей израде!»
Кент руками подкинул на себе воображаемый изобильный бюст и воздел бровь, как бы уточняя: «Сиськи?»
Я пожал плечами, как бы подтверждая: «Ну да, сиськи вроде бы уместны».
— Вестимо, зело разорительная израда, государь, — рек я. — Годная, зрелая.
— Знамо дело, зело прыгучая и мягкая израда [Израда — вероломство, совершенно точно не молочные железы. — Прим. автора], — рек Кент.
На сем Лир, словно бы стряхнув помрачение, резко выпрямился в седле.
— Кай, вели Курану оседлать тебе скорого на ногу коня. И поезжай в Глостер, сообщи другу моему графу, что мы едем.
— Слушаюсь, милорд, — ответил Кент.
— И еще, Кай, удостоверься, что с подручным моим Харчком все обстоит не скверно, — добавил я.
Кент кивнул и по мосту направился в замок. Старый король посмотрел на меня сверху.
— Мой черный симпатяга-дурачок, где же изменил я своему отцовскому долгу, отчего ныне в Гонерилье сия неблагодарность воспалилась таким безумьем?
— Я всего-навсего шут гороховый, милорд, но ежели гадать, я бы решил, что госпоже в ее нежные годы не помешало б малость дисциплины — для закалки характера.
— Говори смело, Карман, тебя за это не обижу я.
— Лупить сучку надо было в детстве, милорд. А ты вручил им розгу и спустил с себя штанцы [Парафраз реплики шута, там же, пер. О. Сороки].
— Если ты будешь врать, я тебя выпорю [Там же, пер. Б. Пастернака].
— Слово его росе подобно, — рек Кукан. — Держится, пока не рассветет.
Я рассмеялся — я же не только дурак, но и простак, — и вовсе не подумал, что Лир нынче переменчив, как бабочка.
— Пойду поговорю с Кураном — надо найти вам годного коня для путешествия, любезный, — рек я. — И плащ ваш захвачу.
Лир обмяк в седле — он обессилел, препираясь с небесами.
— Ступай, мой добрый друг Карман, — рек он. — И пусть рыцари готовятся в дорогу.
— И поступлю, — молвил я в ответ. — То есть поступаю.
И я оставил старика в одиночестве под стенами замка.



Назад | Оглавление | Вперед



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Июнь 2018    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика