МУР К. ДУРАК / КУДА Ж БЕЗ ОКАЯННОГО ПРИЗРАКА

КРИСТОФЕР МУР
ДУРАК

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ



О том мы плачем, что пришли на сцену
Всемирного театра дураков…
«Король Лир», акт IV, сцена 6, пер. О. Сороки



ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
КУДА Ж БЕЗ ОКАЯННОГО ПРИЗРАКА



— Дрочила! — каркнул ворон.
Куда ж без окаянного ворона.
— Дурак ты, что учишь его говорить, если хочешь знать мое мнение, — молвил караульный.
— Я по долгу дурак, йомен, — рек я. Это, знаете ли, так и есть. Я дурак. Придворный шут Лира Британского. — А ты и взаправду дрочила [Дрочила — тот, кто дрочит, рукоблуд. — Прим. автора], — сказал я.
— Проваливай! — каркнул ворон.
Йомен замахнулся на птицу копьем, и огромная черная дура спорхнула со стены и полетела граять себе над Темзой. Перевозчик в лодке поднял голову, увидел нас на башне и помахал. Я вспрыгнул на парапет и поклонился — к вашим, язви вас в рыло, услугам, благодарю покорно. Йомен рыкнул и плюнул ворону вослед.
На Белой башне всегда жили вороны. И тысячу лет назад, еще до того как Георг II, слабоумный король Мерики, пустил весь мир псу под хвост, вороны там жили. Легенда гласит, что сколько в этом замке будут обитать вороны, столько Англии и стоять. Но все равно — учить птицу разговаривать, наверное, не стоило.
— Едет граф Глостер! — крикнул караульный на западной стене. — С сыном своим Эдгаром и ублюдком Эдмундом!
Йомен подле меня ухмыльнулся:
— Глостер, э? Ты уж не забудь, разыграй ту пьеску, где ты коза, а Харчок — граф, который ее с женой своею перепутал.
— Это не по-доброму будет, — ответил я. — Граф недавно овдовевши.
— В последний же раз при нем показывал, а супружница еще и в могиле не остыла.
— Ну… да. То ж услуга ему была, чтоб бедняга поскорее от горя очухался, нет?
— Да и недурно представил. Блеял так, что я уж совсем было решил — старина Харчок будь здоров тебе затычку раскупоривает.
Я сделал мысленную зарубку: столкнуть караульного со стены, как только выпадет случай.
— Слыхал, он тебя хотел прикончить, да королю челобитную не сумел составить по всей форме.
— Глостер особа благородная, ему на убийство никакие челобитные не нужны — было б желание да клинок.
— Это уж дудки, — сказал йомен. — Все знают — король тебя под особым крылышком держит.
И это правда. Дарованы мне особые вольности.
— Ты Харчка не видал? Раз Глостер тут, представления по королевскому указу не миновать.
Харчок — это мой подручный, тупоумный парняга размерами с тягловую лошадь.
— Пока моя стража не началась, он был на кухне, — ответил йомен.

А на кухне дым стоял коромыслом — стряпухи готовили пиршество.
— Харчка не видал? — спросил я Едока, сидевшего за столом. Он печально глядел на житный подносец [Житный поднос — толстый широкий ломоть черствого хлеба, с которого ели, как с тарелки. — Прим. автора] с холодной бужениной — королевский обед. Едок был парнишка худой и болезненный — на должность, вне всякого сомнения, его выдвинули по хлипкости телосложения и склонности чуть что падать замертво. Я любил поверять ему свои горести — уж точно далеко не разлетится.
— Как по-твоему, отравлено?
— Это же свинина, парень. Любо-дорого. Лопай давай. Половина мужей английских за такой харч отдала бы ятро, а день еще не кончен. Меня самого подмывает. — Я мотнул ему головой и ухмыльнулся. Бубенцы зазвенели: гляди, мол, бодрей. Я сделал вид, что краду шмат его буженины. — После тебя, само собой.
В стол возле моей руки воткнулся нож.
— Охолони, дурак, — рявкнула Кутырь, главная стряпуха. — Это королевский обед, покусишься — яйца отрежу.
— Мои яйца — ваши, миледи, только попросите, — молвил я. — А вы их на поднос выложите — или мне самому подать в сметане, как персики?
Кутырь фыркнула, выдернула из столешницы нож и отошла к мясницкой колоде потрошить дальше форель. Ее обширный зад перекатывался на ходу под юбками грозовыми тучами.
— Гнусный ты человечишко, Карман, — сказала Пискля, и волны веснушек побежали от ее робкой улыбки. Она помогала кухарке — крепкая рыжая деваха, смеялась пронзительно, а впотьмах бывала щедра. Мы с Едоком частенько проводили приятственные деньки за столом, любуясь, как она сворачивает курам шеи.
Карманом, кстати, кличут меня. Мать-настоятельница так прозвала, нашедши на крыльце обители совсем еще крошкой. Так и есть, статью я не вышел. Могут даже сказать, что я совсем карапуз, но проворства у меня, что у кошки, да и природа наделила меня иными дарами. Но гнусью? Увольте.
— По-моему, Харчок к принцессе в покои шел, — сказала Пискля.
— А то, — мрачно подтвердил Едок. — Госпожа послала за средством от хандры.
— И паршивец вызвался? Один туда пошел? Не готов же еще сопляк. А ежели промашка выйдет, споткнется, на принцессу завалится, как жернов на бабочку? Вы уверены?
Кутырь швырнула потрошеную форель в спуд осклизлого сорыбца [Сорыбец — группа другой рыбы, соратники, компаньоны. Заткнитесь, есть такое слово. — Прим. автора].
— И распевал еще при этом: «Долг зовет на подвиг». Мы предупреждали, ты его искать станешь, когда сами услыхали, что едут принцесса Гонерилья со своим герцогом Олбанским.
— Олбани тоже к нам?
— Так поклялся же твои кишки по шандалам развесить, нет? — осведомился Едок.
— Не, — поправила его Пискля. — То герцог Корнуолл поклялся. Олбан, сдается мне, собирался его голову на пику насадить и выставить прилюдно. На пику же, правда, Кутырь?
— На пику, вестимо. Вот потеха-то и думать об этом — тогда ты вылитый кукленыш станешь, что у тебя на палочке, только побольше.
— Кукан. — Едок показал на мой шутовской жезл по имени Кукан — последний и впрямь уменьшенная копия моей привлекательной физии, насаженная на крепкую рукоять из полированного ореха. Кукан разговаривает за меня, если даже моему языку потребно превзойти дозволенье вольно говорить с рыцарями да знатью: его башка уже на пике, коли на нее обрушится гнев глупцов и зануд. Тончайшее мое искусство часто канет в оке его предмета.
— Да, это будет сущая умора, Кутырь. Образ прямо-таки иронический — голубушка Пискля насадит тебя, к примеру, на вертел и давай над огнем вращать, а с обоих концов у тебя по яблоку, для цвету. Хотя, должен сказать, сала тут натечет столько, что, глядишь, весь замок спалим. А пока не сгорит, будем хохотать.
Я увернулся от метко запущенной рыбины и одарил Кутырь улыбкой — спасибо, что не нож кинула. Чудесная она женщина, хоть велика объемами и скора на расправу.
— Засим откланяюсь — мне еще слюнявого межеумка искать, коль нам готовиться к вечернему представленью.

Покои Корделии располагались в Северной башне, а скорее всего дойти туда можно лишь по внешней стене. Проходя над заставой главных ворот, я услышал окрик прыщавого йомена:
— Здрав будь, граф Глостер!
Под нами на подъемный мост вступили седобрадый Глостер и его свита.
— Привет и тебе, Эдмунд, выблядок окаянный! — крикнул я через парапет.
Йомен похлопал меня по плечу:
— Прошу прощения, любезный [Любезный — форма обращения, чувак. — Прим. автора], но мне говорили, что Эдмунд — он насчет своего внебрачия очень чувствительный.
— А то, йомен, — рек я. — Нужды нет тыкать и насмехаться, и без того ясно, где у этого мудня почесуха, — на роже все написано. — Я подскочил к парапету и помахал Куканом байстрюку; он же попытался вырвать лук и колчан у рыцаря, ехавшего рядом. — Прохвост ты и блядин сын! — сообщил ему я. — Свежая говеха, с вонью выпавшая из рябого дупла шмары с заячьей губой!
Граф Глостер поднял голову и нахмурился мне, проезжая под герсой [Герса — тяжелая вертикальная опускная решетка, обычно с заостренными концами внизу, изготовляется из железа или оковывается им, чтобы не загораться. Обыкновенно ставится на внутренние ворота крепости, чтобы можно было поражать стрелами и копьями нападающих, буде они прорвутся через внешние ворота. — Прим. автора].
— В самую душу его сим поразил, — молвил йомен.
— Стало быть, жестковато, по-твоему?
— Есть немного.
— Прости. А шапка хороша [Реплика Лира, «Король Лир», акт IV, сц. 6, пер. О. Сороки. — Здесь и далее прим. пер., кроме оговоренных особо], байстрюк! — крикнул я, чтоб хоть как-то загладить. Эдгар и два рыцаря внизу старались удержать побочного Эдмунда. Я спрыгнул с парапета. — Харчка не видал?
— Утром в большой зале, — ответил йомен. — А потом нет.
Из-за гребня стены раздался клич — один йомен передавал другому, пока не донеслось до нас:
— Герцог Корнуолл и принцесса Регана подъезжают с юга.
— Ебать мои чулки! — Корнуолл — лощеная алчность и чистопороднейшее злодейство; дерканет [Дерковать — использовать против кого-нибудь дерк, шотландский длинный кинжал с прямым лезвием. — Прим. автора] монахиню за фартинг [Фартинг — мельчайшая монета английской чеканки, равняется четверти пенни. — Прим. автора], да еще и сдачу недодаст — просто смеху ради.
— Не переживай, недомерок, король убережет твою шкуру.
— Все так, йомен, уберечь-то убережет, да только если ты еще раз прилюдно назовешь меня недомерком, король тебя на всю зиму отправит мерзлый ров сторожить.
— Прошу прощенья, господин шут, — отвечал йомен. И сгорбился при этом, чтобы не казаться досадливо высоким. — Слыхал я, принцесса Регана — самый смак и огонь-бабца с заднего крыльца, э? — Он подался ближе и ткнул меня под ребра, раз мы теперь такие кореша.
— Новичок небось?
— Два месяца всего службу правлю.
— Тогда совет, юный йомен. Упоминая о средней дочери короля, лучше утверждать, что она прекрасна, и рассуждать о ее благочестии, а если не желаешь стоять на страже у ларца, в котором выставлена твоя голова, лучше подавлять в себе позыв несведуще высказываться о ее срамных местах.
— Я не понимаю, что это, господин.
— Помалкивай о ее пихабельности, сынок. Корнуолл выкалывал глаза мужам, стоило тем глянуть на принцессу хоть с проблеском похоти.
— От изверг же ж! Я не знал, господин. Я ничего не стану говорить.
— И я не стану, мой добрый йомен. И я не стану.
Вот так и заключаются союзы, так скрепляются верности. Карман завел себе друга.
Насчет Реганы мальчишка прав, конечно. И почему только мне самому не пришло в голову назвать ее «огонь-бабца с заднего крыльца»? Кому-кому, а мне-то уж это известно… В общем, должен признать, как художнику мне стало завидно.

Личная светелка [Светелка или светлица — гостиная или салон на верхнем этаже башни. Поскольку башню не затеняют внешние стены замка, там много света, оттого и название. — Прим. автора] Корделии располагалась на вершине винтовой лестницы, освещенной лишь крестами бойниц. Пока я взбирался, слышал какие-то смешочки.
— Стало быть, я недостойна, коли не под руку с каким-нибудь паяцем в гульфике и не в постели у него? — донесся до меня голос Корделии.
— Вы звали, — молвил я, вступая в светлицу, а гульфик держа в руке.
Фрейлины захихикали. Юная леди Джейн, коей всего лишь тринадцать, в присутствии моем взвизгнула — обеспокоенная, вне сомнений, моими выдающими мужскими достоинствами, а быть может, и нежным тычком в зад, полученным от Кукана.
— Карман! — Корделия сидела в середке круга из дев — по сути, своей свиты: простоволосая, светлые локоны распущены до пояса, в простом одеянье из лавандового полотна, зашнурованном привольно. Она встала и приблизилась ко мне. — Ты нас почтил, шут. Прослышал ли о мелких зверюшках, коих можно здесь помучить, или надеялся опять случайно застать меня в купели?
Я коснулся пальцами колпака — там покаянно звякнуло.
— Я потерялся, миледи.
— С десяток раз?
— Отыскивать верный путь — не самая сильная моя сторона. Коли вам нужен мореплаватель, я за ним пошлю, но не вините уж меня тогда, если хандра вас одолеет и вы в ручей топиться побежите, а ваши добрые дамы станут слезы лить вкруг вашего бледного и прекрасного трупа. Пусть говорят тогда: «Она не по карте блудила, ибо водитель ее был надежен, — но заблудилась душою без дурака».
Дамы ахнули, словно я тем подал им реплику. Я б их благословил, если б мы с Богом до сих пор разговаривали.
— Прочь, прочь, прочь, дамы, — сказала Корделия. — Оставьте нас с моим шутом, дабы могла я измыслить для него наказание.
Дамы гурьбою поспешили из покоев.
— Наказание? — спросил я. — За что?
— Еще не знаю, — ответила она, — но когда я его измыслю, найдется и преступленье.
— Краснею от вашей уверенности.
— А я — от твоего смиренья, — молвила принцесса. И ухмыльнулась — да таким кривым серпом, что деве ее лет не по возрасту. Корделия и на десять годов меня не младше (насчет своего возраста я в точности не уверен), но семнадцать лет и зим она уже встретила, и с ней, младшей королевской дочерью, всегда носились, как со стеклянной пряжей. Но милая-то она милая, а как гавкнет — любой полоумный барсук бросится наутек.
— Не разоблачиться ли мне для наказания? — предложил я. — Флагелляция? Фелляция? Что бы ни было. Я ваш покорный кающийся грешник, госпожа.
— Довольно, Карман. Мне нужен твой совет — ну или хотя бы сочувствие. В замок съезжаются мои сестры.
— К несчастью, уже съехались.
— О, верно же — Олбани и Корнуолл желают тебя убить. Тут тебе не повезло. В общем, они едут в замок, равно как и Глостер с сыновьями. Боже праведный, и они хотят с тобой разделаться.
— Суровые критики, — рек я.
— Не обессудь. А кроме того, здесь множество знати, и среди них граф Кентский. Этот же не хочет тебя убить, верно?
— Насколько мне известно. Но у нас еще время обеда не настало.
— Точно. А известно ли тебе, зачем они все съехались?
— Загнать меня в угол, как крысу в бочонок?
— У бочонков не бывает углов, Карман.
— Многовато стараний на то, чтобы покончить с одним мелким, хоть и невообразимо пригожим шутом.
— Дело не в тебе, обалдуй! А во мне.
— На вас еще меньше усилий требуется. Сколько народу нужно, чтобы свернуть вам тощую шейку? Меня беспокоит, что однажды Харчок вас случайно заденет. Кстати, вы его часом не видели?
— От него смердит. Утром я его услала. — Она яростно взмахнула рукой, возвращая меня к теме. — Отец выдает меня замуж!
— Вздор. Кому вы нужны?
Госпожа чуть потемнела ликом, заледенели голубые глаза. Барсуки по всей Блятьке [Блятька — Британия, Великобритания; жаргонное. — Прим. автора] содрогнулись.
— Меня всегда желал Эдгар Глостерский, а принц Франции и герцог Бургундский уже здесь, дабы принести мне обет верности.
— Не рано?
— Обет!
— Не рано, говорю, обедать?
— Обет, обет, дурак ты, не обед. Принцы здесь, чтобы на мне жениться.
— Оба два? И Эдгар? Быть не может.
Я был потрясен. Корделия? Замуж? И кто-то из них ее отсюда увезет? Это несправедливо! Нечестно! Неправильно! Да она же меня еще голым не видела.
— Зачем вам их верность? Ну если на ночь, то вам кто угодно будет верен хоть с закрытыми глазами. А если насовсем, то вряд ли.
— Я принцесса, чтоб тебя, Карман.
— Вот именно. Что в принцессах хорошего? Драконий корм да товар для выкупа — капризные цацы, которых меняют на недвижимость.
— Ох нет, милый мой шут, ты забываешь — принцессы иногда становятся королевами.
— Ха, принцессы. Какая вам цена, если папаша не пришпилит вам к попе десяток стран, чтоб эти французские урнинги на вас хотя бы взглянули?
— Вот как? А дурак сколько стоит? Нет, сколько стоит дурацкий подмастерье, ибо ты лишь таскаешь плевательницу Самородку [Самородок — «самородным» шутом считался человек с каким-либо физическим уродством либо аномалией: горбун, карлик, даун и т. д. Верили, что самородков «коснулся» Бог. — Прим. автора]. Какой выкуп дадут за шута, Карман? Ведерко теплых слюней?
Я схватился за грудь.
— Пробит до самой сердцевины, ей-же-ей, — выдохнул я и, шатаясь, добрел до кресел. — Кровоточу, страдаю я и умираю, пронзенный остротою ваших слов.
Она подбежала ко мне.
— Вовсе нет.
— О нет, не приближайтесь. Пятна крови никогда не отстираются от полотна — закалены вашим жестокосердием и муками совести…
— Карман, немедленно прекращай.
— Вы мя убили, госпожа, считайте — вусмерть. — Я задыхался, дергался и кашлял. — Пускай же вечно помнят люди, что этот кроткий шут нес радость всем, кого встречал.
— Никто такого говорить не станет.
— Тш-ш-ш, дитя. Я слабну. Дыханья нет [«Король Лир», акт V, сц. 3, пер. Т. Щепкиной-Куперник]. — Я в ужасе смотрел на воображаемую кровь у себя на руках. С кресел я соскользнул на пол. — Но хочу, чтобы вы знали — несмотря на порочное ваше естество и до нелепости крупные ступни, я всегда…
И тут я умер. До окаянства, блядь, блистательно подох, я бы сказал, в самом конце лишь намеком дал предсмертную судорогу, когда ледяная костлявая рука схватила меня за набалдашник жизни.
— Что? Что? Ты всегда — что?
Я ничего не отвечал, ибо умер, да и утомился я кровоточить и хрипеть во всю глотку. Сказать же правду, отнюдь не только шутейно сердце мне будто пронзило арбалетной стрелою.
— От тебя никакой помощи не дождешься, — сказала Корделия.

Когда я шел к людской искать Харчка, на стену рядом со мной опустился ворон. Вести о грядущем брачевании Корделии немало меня раздосадовали.
— Призрак! — каркнул ворон.
— Я тебя такому не учил.
— Херня! — ответил ворон.
— Так держать!
— Призрак!
— Отвали, птичка, — рек я.
И тут же меня за жопу укусил холодный ветер, а на вершине лестницы, на башенке я заметил в тенях мерцание — как шелк на солнце — не вполне в виде какой-то женщины.
И призрак мне сказал:


— Смертельно оскорбив трех дочерей,
Увы, будет король дурак скорей.


— Стишки? — поинтересовался я. — Ты, значит, тут светишься все такое бестелесненькое средь бела дня, непонятные стишки болбочешь? Негодное это ремесло и мишура, а не искусство — в полдень являться. Да священник пукнет — и то пророчество мрачнее выйдет, невнятная ты сопля.
— Призрак! — каркнул ворон — и призрака не стало.
Куда ж без окаянного призрака.



Назад | Оглавление | Вперед



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Январь 2018    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика