МУР К. САМЫЙ ГЛУПЫЙ АНГЕЛ / ПРАЗДНИК РАЗБИТЫХ СЕРДЕЦ

КРИСТОФЕР МУР
САМЫЙ ГЛУПЫЙ АНГЕЛ

8. ПРАЗДНИК РАЗБИТЫХ СЕРДЕЦ



Рождественская Амнистия. Можно не общаться со старым другом, не отвечать на звонки, игнорировать электронную почту, не встречаться ни с кем глазами в «Экономичном гипермаркете», забывать о днях рождения, годовщинах и сборищах, а если и появитесь на праздники у кого-нибудь дома (с подарком), социальные условности обяжут хозяев вас простить и вести себя так, будто ничего не случилось. Приличия диктуют дружбе двигаться с этой точки дальше, не чувствуя за собой вины и угрызений совести. Если вы начали шахматную партию в октябре десять лет назад, теперь нужно только вспомнить, чей ход, — или зачем в промежутке вы продали шахматную доску и вместо нее купили «Икс-Бокс». (Слушайте, Рождественская Амнистия — изумительная штука, но отнюдь не переход в другое измерение. Законы пространства и времени по-прежнему работают, пусть вы избегаете своих друзей. Но даже не пробуйте ссылаться на расширение вселенной: типа, все хотел зайти, но их дом отъезжал все дальше и дальше. Не купятся. Просто скажите: «Извините, что не заходил. Веселого Рождества». И засветите подарок. Протокол Рождественской Амнистии потребует от вашего друга реплики: «Да все в порядке», и вас впустят без лишних слов. Так всегда делается.)

— Ну и где ты, к буйволу, пропадал? — спросил Гейб Фентон, открыв дверь и увидев своего старого друга Теофилуса Кроу на пороге с подарком. На Гейбе — сорокапятилетнем, приземистом и жилистом, небритом и слегка лысеющем — были одни хаки, в которых он, похоже, спал всю неделю.

— Веселого Рождества, Гейб, — ответил Тео, протягивая подарок с большим красным бантом. Вернее, даже не протягивая, а как бы помахивая коробкой взад-вперед, словно говоря: У меня тут для тебя подарок, поэтому не вздумай пилить меня за то, что я три года не звонил.

— Да, это мило, — сказал Гейб. — Но мог бы и позвонить.

— Извини. Я собирался, но ты был с Вэл, и я не хотел мешать.

— Она меня послала, знаешь? — Гейб встречался с единственным городским психиатром Вэлери Риордан уже несколько лет. Правда, минус последний месяц.

— Ага, слыхал. — А слыхал Тео, что Вэл захотела такого человека, кто чуть больше принадлежал бы человеческой культуре, чем Гейб.

Гейб Фентон был полевым биологом-бихевиористом — изучал диких грызунов или морских млекопитающих, в зависимости от того, кто финансировал исследования. Он жил в небольшом государственном коттедже у маяка со стофунтовым черным лабрадором по имени Живодер.

— Слыхал? И все равно не позвонил?

Время уже подошло к полудню, и кайф у Тео почти выветрился, но в норму констебль еще не пришел. Парням же не следует жаловаться на отсутствие дружеской поддержки, если речь не идет о драке в баре или перетаскивании тяжестей. Это аномалия в поведении. Может, Гейбу и впрямь нужно больше времени проводить с людьми.

— Слушай, Гейб, я принес тебе подарок, — ответил Тео. — И посмотри, как мне рад Живодер.

Живодер в самом деле радовался Тео. Пес выталкивал Гейба из дверного проема, его мясистый хвост бил в открытую дверь, как в колбасный барабан войны. У Живодера Тео ассоциировался с гамбургерами и пиццей, а когда-то он даже считал констебля Аварийным Вспомогательным Кормильцем (поскольку Основным Кормильцем был все-таки Гейб).

— Ну, тогда, наверное, тебе следует войти, — сказал биолог и шагнул в сторону, освобождая проход. Живодер поздоровался, сунув нос Тео в промежность. — Я тут работаю, так что у меня легкий беспорядок.

Легкий беспорядок? Таким же преуменьшением было бы называть Батаанский марш смерти экскурсией на природу: похоже, всеми пожитками Гейба кто-то зарядил пушку и бабахнул из нее в комнату прямо сквозь стену. Грязное белье и посуда валялись на всех плоских поверхностях комнаты, за исключением рабочего стола — тот, если не считать крыс, был безупречен.

— Славные крысы, — заметил Тео. — Что ты с ними делаешь?

— Изучаю.

Гейб уселся перед пятигаллонными аквариумами: они были выстроены звездой вокруг центрального резервуара и соединены с ним трубами с дверцами, чтобы крыс можно было перемещать из одной камеры в другую. К спине каждого зверька крепился серебристый диск размером с четвертак.

Гейб открыл дверцу, одна крыса ринулась в центральный резервуар и сразу же взгромоздилась на его обитательницу. Биолог ткнул в кнопку маленького пульта дистанционного управления. Удирая, нападавший чуть не совершил обратное сальто.

— Ха! Так ему и надо, — воскликнул Фентон. — У самки в центральной клетке течка.

Самец осторожно попятился, обнюхал все вокруг, после чего попробовал взгромоздиться на самку снова. Гейб опять нажал кнопку. Самца сдуло.

— Ха! Как тебе это нравится? — Гейб был похож на маньяка. Он перевел взгляд с клеток на Тео. — К их яичкам подведены электроды. Серебряные диски — батарейки и приемники. Всякий раз, когда он сексуально возбуждается, я луплю ему по яйцам полусотней вольт.

Крыса сделала еще один заход, и снова Гейб ударил по кнопке. Офигевший самец отполз в угол.

— Глупый ты засранец! — крикнул биолог. — Думаешь, они чему-нибудь учатся? Я сегодня каждому вкатил уже раз по десять, а когда открою клетки завтра, они все опять на нее полезут. Видишь, видишь, какие мы?

— Мы?

— Ну да. Мы. Самцы. Видишь какие? Знаем, что будет только больно, но возвращаемся опять и опять.

Гейб Фентон всегда был таким уравновешенным, таким спокойным, таким профессионально объективным и одержимым наукой, таким надежно упертым, что сейчас Тео казалось, будто перед ним совершенно другой человек. Словно кто-то соскреб с биолога весь интеллект и обнажил нервы.

— Э-э, Гейб, может, нам все-таки не стоит приравнивать себя к грызунам? То есть…

— О, ну еще бы. Это сейчас ты так говоришь. А потом позвонишь и скажешь, что я был прав. Что-нибудь случится, и ты позвонишь. Она растопчет тебе сердце, а ты сам дорушишь остальное. Я прав? Прав?

— Э-э, я… — Тео вспомнил про секс на кладбище, за которым последовала ночная ссора.

— Ну вот, а сейчас я сменю ассоциацию. Смотри. — Гейб протопал к книжному шкафу, раскидал с полки профессиональные журналы и блокноты и наконец нашел то, что искал. — Посмотри на нее. Видишь? — В руках он держал свежий каталог «Секрета Виктории». Модель на обложке была обряжена в зрелищные покровы, которые едва ли адекватно скрывали ее привлекательность. Выглядела девица при этом счастливее некуда. — Красивая, да? Поразительно, верно? А теперь секундочку. — Гейб сунул руку в карман штанов и вытащил стальной пультик — такой же, как и тот, что лежал на крысином столе. — Красивая, значит? — переспросил он и нажал кнопку.

Спина биолога немедленно выгнулась, он вдруг подрос дюймов на шесть — будто все мышцы у него в теле напряглись разом. Дважды он содрогнулся в конвульсиях, после чего рухнул на пол, по-прежнему сжимая в кулаке мятый каталог.

Живодер зашелся в приступе лая. Не умирай, Кормилец, моя миска осталась на крыльце, а сам я открывать дверь не умею, — говорил он. Снова-здорово — он всегда радовался, что Кормилец не умер, его только судороги нервировали.

Тео кинулся на помощь другу. Глаза у Гейба закатились, он дернулся еще пару раз, после чего глубоко вздохнул и посмотрел на Тео.

— Видишь? Меняется ассоциация. Еще немного, и у меня такая реакция разовьется даже без электродов, подведенных к мошонке.

— Ты нормально?

— Ну да. Навык закрепится, я знаю. У крыс пока не получилось, но надеюсь, что получится, пока они все не перемерли.

— Они от этого умирают?

— Ну, им же должно быть больно, иначе они ничему не научатся. — Гейб снова взялся за пультик, и Тео поскорее выхватил у него коробочку.

— Прекрати!

— У меня есть еще один комплект электродов с приемником. Не желаешь на себе попробовать? Я просто смерть как хочу испытать эту штуку в полевых условиях. Можем сходить в бар с голыми сиськами.

Тео помог Гейбу подняться, усадил его на стул спиной к столу с крысами, а сам подвинул табурет и устроился напротив.

— Гейб, ты себя не контролируешь. Извини, что я не звонил.

— Я знаю, ты был занят. Все в порядке.

«Здорово — вот теперь у него правильная реакция Рождественской Амнистии», — подумал Тео.

— Эти крысы, электроды, все вот это вообще — это все неправильно, и все. Ты закончишь свои дни либо в компании параноиков-женоненавистников, либо в братской могиле на куче трупов.

— Можно подумать, это плохо.

— У тебя разбито сердце. Оно склеится.

— Она сказала, что я скучный.

— Видела бы она вот это. — И Тео обвел рукой комнату.

— Ее не интересует моя работа.

— Вы долго продержались. Пять лет. Может, срок просто вышел. Ты же сам говорил, что человеческого самца эволюция не приспособила к моногамии.

— Ну да, только тогда у меня еще была подружка.

— Значит, это неправда?

— Да нет, правда, но когда у меня была подружка, я из-за этого не переживал. А теперь знаю, что я биологически запрограммирован распространять семя моих чресл вширь и вдаль, передавать его массе разнообразных самок нескончаемой чередой бурных бессмысленных совокуплений и всякий раз подыскивать себе новых и новых, способных к размножению женских особей. Мои гены требуют, чтобы я его передавал дальше, а я даже не знаю, с чего начать.

— Может, сначала душ примешь? А потом уже распространять свое семя?

— Думаешь, я не в курсе? Я поэтому и старался перепрограммировать импульсы. Приручить анимус, так сказать.

— Чтобы душ не принимать?

— Нет, потому что я не знаю, как разговаривать с женщинами. Вот с Вэлери я мог поговорить.

— Вэлери — профи.

— Вовсе нет. Она клиентов ни разу в жизни не обслуживала.

— Слушатель, Гейб. Она профессиональный слушатель. Психиатр.

— А, ну да. Как ты считаешь, может, мне с проститутки начать? Или с -туток?

— Склеивать разбитое сердце? Ну да, поможет примерно так же, как электроды на мошонке, но сначала я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделал.

Тео подумал, что, может быть — кто знает? — работа, настоящая, а не как у безумных профессоров из кино, поможет отвести его друга от края пропасти. Тео вытащил из кармана клок желтых волос, снятый с колеса «вольво». — Ты не мог бы взглянуть вот на это и рассказать мне, что это такое?

Гейб взял клок и посмотрел на него.

— Это с места преступления?

— Ну как бы да.

— Где ты это взял? И что тебе нужно знать?

— Все, что можешь определить. И только потом я тебе все расскажу, ладно?

— Ну, похоже, они росли на блондине.

— Спасибо, Гейб, только я думал, что ты посмотришь на них в микроскоп или как-то.

— А что, в округе нет криминалистов с лабораторией?

— Есть, но я не могу им это отдать. Обстоятельства, понимаешь?

— Вроде?

— Вроде того, что они решат, будто я обдолбан, спятил или то и другое сразу. Посмотри на эти волосы. И расскажи мне все. А потом я тебе все расскажу.

— Ладно, только у меня нет такой клевой техники, как в «Следователях на месте преступления».

— Ага, а у парней из лаборатории нет аккумуляторов, приклеенных к гонадам суперклеем. Так что ты их тут опережаешь.

      * * *

Через десять минут Гейб Фентон оторвался от микроскопа.

— Ну что… Они не человеческие, — сказал он.

— Шикарно.

— Да и на самом деле вообще не похожи на волосы.

— На что же тогда?

— Судя по всему, они обладают свойствами оптоволокна.

— Значит, искусственные?

— Не так быстро. У них есть корни и что-то похожее на кутикулы, только это не кератин. Надо бы проверить наличие белка. Если они изготовлены промышленным путем, никаких следов процесса не наблюдается. Похоже, что они выросли сами, а не сделаны. Ты знаешь, что у белых медведей шерсть тоже обладает оптоволоконными свойствами? У них волоски подводят световую энергию к черной коже, чтобы согревалась.

— Так это волосы белого медведя?

— Не так быстро, я же сказал.

— Гейб, черт бы тебя побрал, откуда они вообще взялись?

— Это ты мне расскажи.

— Только между нами, ладно? Чтобы из этого дома ничего не просочилось, пока у нас нет подтверждений.

— Конечно. У тебя все в норме, Тео?

— Все ли у меня в норме? Это ты меня спрашиваешь?

— Все ли в норме у вас с Молли? С работой? Ты же не начал снова курить дурь, я надеюсь?

Голова Тео поникла.

— Говоришь, у тебя еще такие электроды есть?

Гейб просиял.

— Сначала надо выбрить кусочек. Можно, я посмотрю подарок, пока ты в ванной? Бритву можешь взять мою.

— Нет уж, валяй разворачивай. А мне пока нужно тебе кое-что рассказать.

— Ух ты, салаторезка. Спасибо, Тео.

      * * *

— Он забрал салаторезку, — сказала Молли.

— Ничего себе. Она ему так важна? — спросила Лена.

— Это был свадебный подарок.

— Я знаю. Я же вам ее и подарила. Нам с Дейлом ее тоже на свадьбу дарили.

— Вот видишь, значит — традиция. — Молли была безутешна. Она отхлебнула половину диетической колы и громыхнула пластиковым пивным стаканчиком по стойке бара, словно озлобленный пират — кружкой грога. — Сволочь!

Настал вечер среды, и они собрались в «Пене дна», чтобы скоординировать новые кулинарные планы к Одинокому Рождеству. В ответ на призыв Молли о помощи Лена хотела было придумать повод и остаться дома, но пока она его придумывала, пришло осознание: дома она будет лишь поочередно терзаться, поймают ее за убийство Дейла или нет и разобьет ей сердце этот непонятный летчик или не разобьет. И она решила, что встретиться с Молли и Мэвис в салуне — наверное, не такая уж плохая мысль. К тому же у Молли можно будет выведать, не подозревает ли Тео Лену в исчезновении Дейла. Ну да черта лысого: Молли переклинило на… в общем, на том, что там констебль натворил. Лене представлялось, что он просто взял с собой на работу салаторезку. Проблемам подруг следует сочувствовать, но в конечном счете это проблемы подруг, а подруги Лены, в особенности — Молли, не всегда бывали уравновешенны.

В салуне толпились одиночки чуть за двадцать и тридцать, и по темному бару метались искры отчаянья, будто одиночество — минус, секс — плюс, и кто-то замкнул концы над ведерком бензина. В «Пену дна» сейчас выпал осадок предпраздничного цикла разбиения сердец, который обычно инициируется молодыми людьми: за неимением лучшего повода изменить свою жизнь хоть куда-нибудь, они предпочитают порвать со своими текущими подружками, лишь бы не покупать им рождественских подарков. Расстроенные женщины несколько дней дуются, едят одно мороженое и не звонят родственникам, а потом, едва объем мозга у них заполняется мыслью об Одиноком Рождестве и Новом годе, они стекаются в «Пену дна», чтобы найти себе компаньона — практически кого угодно, лишь бы пережить праздник с ним. Полный вперед и к черту подарки. А одинокие самцы Хвойной Бухты, чтобы продемонстрировать всем прелести новообретенной свободы, налетают на салун, дабы вкусить нежностей отвергнутых самок, — и начинается провинциальная игра в сексуально-музыкальные стулья: под мелодию «Украшайте залы» все жадно кидаются друг на друга, надеясь по пьяной лавочке примерить на себя кого-нибудь поудобнее, пока не отлялякало последнее «фа».

Однако вокруг Лены и Молли будто надулся невидимый пузырь — они, очевидно, в эту игру не играли. Хотя обе, разумеется, были более чем привлекательны, чтобы сыпать в закрома внимание мужчин помоложе, вокруг них витали мистические пары опыта, будто они тут уже бывали и двинулись дальше. Аура непокобелимости. По сути, сами по себе они до беспамятства пугали ухажеров «Пены дна», кроме самых пьяных, а пьяных пугало то, что дамы пили неразбавленную диетическую колу. Несмотря на собственные невзгоды, Молли и Лена успешно покончили со своими драконами праздничного отчаянья — именно с этого вообще-то и начались в городе вечеринки «Одинокое Рождество». Теперь же обе перешли на уровень персональных треволнений.

— «Неряхи Джо», — изрекла Мэвис Сэнд, и огромное облако дыма с низким содержанием смол усугубило серьезность этого заявления и омыло Лену и Молли. В калифорнийских барах курить запретили уже много лет назад, но Мэвис плевала на закон и власти (в лице Теофилуса Кроу) и дымила почем зря. — Кто не любит неряшливой булочки с мясом?

— Мэвис, но у нас же Рождество, — сказала Лена.

До сих пор Мэвис предлагала только жидкие или вязкие закуски, и Лена подозревала, что барменша опять куда-то задевала свои зубные протезы, а потому проталкивала то, что можно мять челюстями.

— Значит, с огурчиками. Красный соус, зеленые огурчики — рождественская тема.

— Нет, я к тому, что, наверное, к Рождеству нужно приготовить что-нибудь особенное. А не просто жареный фарш.

— За пять баксов с носа, я ей уже говорила, накормить их можно только барбекю. — Мэвис нагнулась и посмотрела на Молли, которая по-прежнему что-то злобно бормотала кубикам льда на дне своего стакана. — Только все думают, что пойдет дождь. Как будто в декабре он ходит.

Молли подняла голову и тихонько зарычала, а потом перевела взгляд на экран телевизора у Мэвис за спиной и ткнула в него пальцем. Звук убрали, но карта погоды в Калифорнии была видна хорошо. Примерно в восьмистах милях от побережья спиралью разворачивалась огромная разноцветная клякса: спутниковый фотомультик показывал, как техниколорная амеба готовится поглотить весь район Залива.

— Фигня, — сказала Мэвис. — Ему даже имени не дали. Если б такая штука собиралась напрыгнуть на Бермуды, ее бы как-нибудь окрестили еще два дня назад. И знаете почему? Потому что на берег они тут не вылезают. Эта сука свернет вправо за сто миль до острова Анапака, пойдет вниз и вывалит все на Юкатан. А мы тут из-за суши даже машины помыть не сможем.

— По крайней мере, дождь остановит нашествие Пиратов Песка, — пробормотала Молли, разгрызая кубик льда.

— Чего? — спросила Лена.

— Ты какого дьявола там бурчишь? — Мэвис подкрутила слуховой аппарат.

— Никакого, — ответила Молли. — А как вам лазанья? Ну, знаете — чесночный хлеб, салатик?

— Ну да, в пять долларов уложимся, если без соуса или сыра, — сказала Мэвис.

— Только лазанья — это как-то не очень по-рождественски, — отозвалась Лена.

— Можем сложить ее в кастрюльки с Санта-Клаусом, — предложила Молли.

— Нет! — рявкнула Лена. — Никаких Сантей! Можно хоть снеговика слепить, только никаких, блин, Санта-Клаусов.

Мэвис перегнулась и потрепала Лену по руке:

— Санта многих из нас в детстве за попки хватал, дорогуша. Считается, что про эту дрянь забываешь, как только усы начнут пробиваться.

— Никуда у меня усы не пробиваются.

— А ты их воском? Потому что вообще ничего не заметно. — Молли очень хотелось поддержать подругу.

— У меня вообще усы не растут, — сказала Лена.

— Ты думаешь, мексиканкам плохо, а вот румынские женщины бреются с двенадцати лет, — поделилась Мэвис.

Тут Лена воспользовалась случаем, хорошенько уперлась локтями в стойку и захватила в кулаки два солидных пучка своих волос. И принялась за них тянуть — медленно и основательно, для наглядности.

— Ты чего? — спросила Мэвис.

— Ты чего? — спросила Молли.

Над ними повисло неловкое молчание, только музыкальный автомат глухо пумкал где-то вдалеке, да посетители тихонько врали друг другу. Женщины огляделись, чтобы не разговаривать, и тут в бар вошел Вэнс Макнелли — старший санитар «скорой помощи» Хвойной Бухты. И, войдя, протяжно и раскатисто рыгнул.

Вэнсу было несколько под шестьдесят, сам себя он считал чаровником и героем, а на самом деле был скорее болваном. «Скорую» он водил уже лет двадцать, и мало что доставляло ему такое удовольствие, как приносить людям дурные вести. Так он замерял собственную значимость.

— Знаете чего? — сказал он. — Дорожный патруль нашел грузовик Дейла Пирсона в Биг-Суре, возле скалы Известковая Печь. Кажись, он рыбу удил да и свалился. Ага — с таким приливом перед штормом его теперь ни за что не найдут. Там сейчас Тео, расследует.

Лена нетвердо вскарабкалась обратно на свой табурет. Она была уверена: все в баре — ну, местные-то уж точно — уставились на нее и ждут реакции. Она разжала кулаки, и волосы опять упали на лицо, надежно его спрятав.

— Значит, лазанья, — подытожила Мэвис.

— Но никаких, блядь, кастрюлек с Сантой! — огрызнулась Лена, не поднимая головы.

Мэвис смахнула со стойки оба их пластиковых стаканчика.

— В нормальных обстоятельствах я б вас уже выставила, но раз такое дело, мне кажется, вам, голубушки, самое время запить по-настоящему.



Назад | Оглавление | Вперед



Опрос на сайте

No votings found

Календарь

«    Сентябрь 2020    »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30

Материалы по ЕГЭ

Яндекс.Метрика